Эптон Синклер
Король-Уголь


Книга первая
Владения Короля-Угля


1

Городок Педро был расположен у подножия горной гряды. Он представлял собой беспорядочное скопление лавок и кабаков, а от него поднимались вверх, разбегаясь по каньонам, несколько железнодорожных веток, обслуживавших весь угольный район. Всю неделю Педро мирно спал, но каждую субботу, вечером, когда с гор толпами спускались шахтеры, а окрестные скотоводы спешили туда верхом и на автомобилях, городок просыпался для кипучей деятельности.

В самых последних числах июня на станции Педро из поезда высадился молодой человек лет двадцати или чуть постарше, с живым, подвижным лицом и каштановыми волнистыми волосами. На нем был потертый, выцветший костюм, купленный в том квартале его родного города, где еврейские лавочники стоят на тротуарах и зазывают к себе покупателей, грязная синяя рубашка без галстука и пара рабочих башмаков, которые много послужили на своем веку. На спине он нес затянутое в ремни одеяло и запасную пару белья, а в карманах — гребешок, зубную щетку и карманное зеркальце.

Сидя в вагоне для курящих, молодой человек все время прислушивался к речи шахтеров, стараясь перенять их произношение. Сойдя на платформу, он прошел по полотну, натер себе руки золой, затем еще напудрил ею лицо. Осмотрев результаты этой процедуры в зеркальце, он неторопливо двинулся по главной улице Педро и, выбрав какую-то табачную лавчонку, зашел, стараясь говорить погрубее, он обратился к хозяйке:

— Скажите, как мне добраться до шахты «Пайн-крик»?

Женщина посмотрела на посетителя без тени подозрительности. Получив от нее исчерпывающие объяснения, он сел в трамвай и вышел у подножия каньона Пайн-крик, откуда ему предстояло еще проделать тринадцать миль пешком в гору. День был солнечный, небо прозрачно, как кристалл, горный воздух вселял бодрость. Молодой человек шагал со счастливым видом и распевал песню, состоявшую из бесконечного количества куплетов:

Старый Уголь-король

понимал в шутках соль,

знал, что колледж построить пора!

Нас с тобой здесь, мой друг,

учат сотням наук.

Нам с тобой и ему — гип-ypa!

С Энни-Лиззи вдвоем

погулять мы идем

под луной по речным берегам.

Под орехом густым

мы поем и свистим

эту песнь о тебе, Харриган!

Старый Уголь-король

знает, в чем его роль:

индустрии колеса бегут

ради трубки его,

ради кубка его,

ради школы, построенной тут.

С Мери-Джейн мы вдвоем

прогуляться идем

под луной, средь зеленых полян.

Я под дубом стою

и для милой пою

эту песнь про тебя, Харриган!

Знает Уголь-король,

деньги всюду пароль,

много дал он угля на-горá!

И всем трубкам его,

и всем кубкам его,

да и нам с тобой, друг, — гип-ура![1]

и так далее, и так далее — все про луну и про счастливых студентов. Это была смесь веселой чепухи и тех вопросов, которыми современная молодежь уже начала беспокоить старшее поколение. Но ритм песни был слишком быстрый для крутого подъема; правда. Хал Уорнер то и дело останавливался и горланил свои куплеты, обращаясь к отвесным стенам каньона, а выслушав ответное эхо, продолжал путь. Любовь и интерес к жизни наполняли юную душу. В карманах у него звенела мелочь, а в поясе была зашита десятидолларовая ассигнация на всякий пожарный случай. Если бы фотограф «Всеобщей Топливной компании» Питера Харригана мог сейчас запечатлеть его на моментальной фотографии, этот снимок послужил бы отличным «портретом шахтера» для любой рекламы, прославляющей американское «просперити».

Но подъем оказался тяжелым; к концу путник почувствовал груз своих башмаков и перестал петь. Солнце уже пряталось за вершиной каньона, когда он добрался до своей цели — до ворот, поставленных поперек дороги, с вывеской:

УГОЛЬНАЯ КОМПАНИЙ «ПАЙН КРИК».

ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ.

ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН.

Хал приблизился к чугунным воротам, запертым на висячий замок. Он остановился на минуту, припоминая, как надо имитировать народную речь, затем начал стучать ногой в ворота. Из будки вышел сторож.

— Ты чего? — спросил он.

— Откройте. Я насчет работы.

— Откуда явился?

— Из Педро.

— Где работал раньше?

— В бакалейной лавке.

— В какой?

— Петерсон и Компания, Уэстерн-Сити.

Сторож подошел поближе и через решетку внимательно оглядел юношу.

— Эй, Билл! — позвал он, и тогда из будки вышел еще один человек. — Тут вот парень ищет работу, говорит, что он работал в бакалейной лавке.

— Покажи справки, — потребовал Билл.

Хал повсюду слышал, что на шахтах не хватает рук и там готовы взять на работу всякого. И он вообразил, что стóит человеку постучать, как все двери сразу распахнутся перед ним.

— Справки мне не дали, — сказал он и поспешно добавил: — Я напился, и меня выгнали.

Хал знал наверняка, что склонность к пьянству отнюдь не помеха для получения работы на шахте.

Но сторожа даже не шевельнулись, чтобы открыть ворота. Второй бесцеремонно оглядывал пришельца с ног до головы, и Хал с неприятным чувством догадывался о причине их подозрительности.

— Я не бродяга, — сказал он. — Откройте ворота, и я вам это докажу.

Но сторожа по-прежнему стояли не двигаясь. Потом, переглянувшись со своим товарищем, Билл сказал:

— Нам рабочие не нужны.

— Как? — вскричал Хал. — Я своими глазами видел объявление в городе!

— Это старое объявление, — сказал Билл.

— Но я пешком тащился на гору!

— Зато под гору легче будет!

— Темноты, паренек, боишься? — съязвил сторож.

— Да что с вами! — взмолился Хал. — Помогите человеку! Я готов заплатить, дайте мне хотя бы койку на ночь!

— Ничего у нас для тебя нет! — сказал Билл, повернулся и ушел к себе в будку.

Другой сторож стоял, вперив в пришельца нескрываемо враждебный взгляд. Хал еще пытался просить, но тот повторил три раза подряд:

— Катись отсюда!

Так ничего и не добившись, Хал зашагал назад по дороге и, пройдя немного, сел на землю, чтобы обдумать положение.

Действительно, какая это бессмысленная затея — расставить вдоль дороги, на видных местах, столбы с объявлениями «Требуется рабочая сила», чтобы человек карабкался тринадцать миль в гору и, наконец, добравшись, получил отказ без указания причин! Там, за оградой, конечно, работа есть — Хал в этом не сомневался. Если бы ему только пробраться к начальству, он бы упросил, чтобы его взяли! Он встал и прошел с четверть мили по дороге до того места, где ее пересекало железнодорожное полотно, петлявшее по ущелью. В это время по рельсам грохотал порожняк, направлявшийся в сторону шахты; вагоны лязгали и скрежетали, взбираясь на кручу вслед за пыхтящим паровозом. Это подсказало Халу выход из положения.

Темнело. Крадучись, Хал побежал за поездом. Попав в тень, он выпрямился и прыгнул на ходу в один из вагонов. Это заняло секунду, не больше, и вот он уже лежал плашмя на полу вагона, с замирающим сердцем ожидая, что будет.

Почти тотчас же послышался крик, и, выглянув, он увидел, что цербер, охраняющий вход в шахту, бежит по тропинке к железнодорожному полотну, а следом за ним — второй страж, по имени Билл.

— Эй! Выходи отсюда! — завопили оба. Билл ухватился за поручни и вскочил в тот вагон, где спрятался Хал.

Сообразив, что дело проиграно. Хал бросился в противоположную сторону и, спрыгнув на землю, поспешил прочь. Билл устремился за ним следом, а когда поезд прошел, его товарищ тоже перебежал через рельсы и принял участие в погоне. Хал быстро шагал, не произнося ни слона. Цербер же — его преследователь — имел в запасе много слов, в большинстве своем непечатных. Он догнал Хала, схватил его за ворот и злобно пихнул сапогом в то место, которое самой природой предназначено для этой цели. Халу удалось удержать равновесие, однако сторож не отставал от него; тогда Хал обернулся и с размаху ударил его в грудь, да так, что тот зашатался.

В свое время старший брат позаботился о том, чтобы Хал умел действовать кулаками. И Хал расправил плечи, готовясь отразить удар второго нападающего. Но оказалось, что на территории «Пайн-крик» споры не решаются таким примитивным способом. Сторож остановился, и внезапно перед самым носом Хала сверкнуло дуло револьвера.

— Руки вверх!

До сих пор никто еще к Халу с таким приказом не обращался; но смысл был ясен, и юноша поднял руки. В тот же миг подскочил второй сторож и так ударил его кулаком в глаз, что бедняга рухнул спиной прямо на камни.


2

Хал очнулся в полной темноте с ощущением мучительной боли во всем теле. Он лежал на каменном полу; попробовал повернуться, но остался в прежнем положении, потому что спина показалась ему сплошной раной. Позднее, разглядев себя, Хал насчитал на теле больше двадцати кровоподтеков.

Час или два он пролежал молча, догадавшись, что находится в камере, потому что окошко, в которое виднелись звезды, было забрано железной решеткой. Рядом кто-то храпел, и Хал, постепенно повышая голос, раз десять окликал спящего, пока, наконец, не услышал ответное ворчание. Тогда он взмолился:

— Дайте, пожалуйста, попить!

— Я тебе в зубы дам, если ты меня опять разбудишь! — ответил грубый голос. После этого Хал хранил молчание до самого утра.

Когда стало светло, в камеру вошел какой-то человек.

— Вставай! — скомандовал он Халу, подкрепив свои слова пинком. Хал думал, что не будет способен встать, но все же кое-как поднялся.

— Смотри у меня, без фокусов! — сказал тюремщик и, взяв его за рукав пиджака, повел из камеры по узкому коридору в какое-то помещение, где за столом сидел краснолицый субъект с серебряным значком на отвороте пиджака. Здесь же находились оба сторожа, напавшие вчера на Хала.

— Ну как, сынок? — обратился к Халу человек со значком. — Успел кое-что продумать?

— Да, — отрывисто ответил Хал.

— Какое обвинение? — спросил краснолицый субъект у сторожей.

— Вход без разрешения на территорию шахты и сопротивление при аресте.

Субъект снова повернулся к Халу.

— Деньги есть, молодой человек? Сколько?

Хал не знал, что ответить.

— Что, говорить разучился?

— Два доллара шестьдесят семь центов, — сказал Хал и добавил: — Если мне не изменяет память.

— Ври побольше! — сказал краснолицый. — Обыщите его! — велел он сторожам.

— Снимай пиджак, штаны, — скомандовал Билл, — и башмаки тоже!

— Но с какой стати? — запротестовал Хал.

— Снимай, тебе говорят! — крикнул сторож, грозя кулаком.

Пришлось Халу волей-неволей раздеться. Они обшарили все его карманы, вытащив оттуда кошелек, в котором действительно нашли два доллара с мелочью, дешевые часы, перочинный нож, зубную щетку, гребешок с зеркальцем и два белых носовых платка, которые они весьма презрительно бросили на заплеванный пол.

Развернули они также и одеяло, вытряхнув из него чистое белье. Затем открыли перочинный нож и отодрали подметки и набойки от башмаков Хала, вспороли даже подкладку на пиджаке и брюках. В поясе они нашли зашитые там десять долларов и присоединили к остальным трофеям, после чего человек со значком заявил;

— Вы оштрафованы на двенадцать долларов шестьдесят семь центов, мы конфискуем также ваши часы и перочинный нож. А это тряпье нам не нужно! — добавил он, ухмыляясь.

— Послушайте! — возмущенно вскричал Хал.-? — Это же нечестно!

— Советую тебе, малый, надевай штаны и сматывайся отсюда живо, не то ты у меня в одной рубашке побежишь!

Но Хал был так разъярен, что готов был сейчас и голым выскочить.

— Все-таки кто вы и какое имеете право так поступать?

— Я начальник охраны на этой шахте.

— Значит, вы на службе у «Всеобщей Топливной компании»? И вы хотите ограбить меня…

— Выставь его вон, Билл! — приказал начальник охраны, и Хал увидел, что Билл снова поднимает кулаки.

— Ладно, — Хал подавил негодование. — Погодите, я оденусь.

И он начал торопливо одеваться, затем скатал белье, завернул его в одеяло и двинулся к двери.

— Запомни, — крикнул ему вдогонку начальник охраны, — от ворот поворот и прямо вниз! А если ты еще раз сунешь сюда нос, не миновать тебе пули!

И вот, в сопровождении двух конвоиров. Хал вышел нм дорогу, освещенную утренним солнцем.

Это было продолжение той же горной дороги, которая привела его сюда, но здесь она проходила через шахтерский поселок. Вдали Хал увидел большое здание дробилки, услышал непрерывный гул моторов и грохот падающего угля. Он очутился на узенькой улочке, по обеим сторонам которой теснились дома и лачуги, принадлежавшие угольной компании. У дверей стояли неряшливо одетые, женщины; и они и грязные ребятишки, копошившиеся в грязном песке на дороге, насмешливо смотрели ему вслед, — по тому, как красноречиво он хромал, нетрудно было догадаться, что с ним произошло.

Хал шел сюда с любовью и интересом. Любовь в значительной мере иссякла: ему стало ясно, что не эта сила движет «индустрии колеса». Но зато интерес возрос теперь еще больше. Что же так тщательно прячут за высоким забором, ограждающим территорию шахты?

Хал повернулся и взглянул на Билла, который накануне проявил некоторые признаки добродушия.

— Послушайте, — сказал он, — вы забрали мои деньги, подбили мне глаз, исколотили меня до синяков — вы должны быть теперь довольны! Я уйду, но все-таки объясните мне…

— Чего тебе еще объяснять? — грубо спросил Билл.

— За что мне так досталось?

— За то, что ты чересчур прыткий. Ты разве не знал, что тайком залезать сюда нельзя?

— Знал! Но меня не это интересует. Почему вы не впустили меня?

— А ты почему не сделал так, как положено, если в самом деле хотел поступить на шахту?

— А как у вас положено? Я этого не знаю.

— То-то и оно! А мы не могли рисковать. Вид у тебя больно подозрительный.

— Кто ж, по-вашему, я такой? Чего вы испугались?

— Ты мне очки не втирай! — сказал сторож. — Меня этим не проймешь!

Хал прошел еще несколько шагов молча, размышляя, как бы ему все-таки пробраться на шахту.

— Я вижу, я вам показался подозрительным. Если хотите, скажу вам правду, — и так как сторож не мешал ему говорить, Хал продолжал — Я студент. Мне хотелось узнать немного жизнь, собственным трудом заработать себе на хлеб. Мне казалось, что будет забавно попасть сюда к вам.

— Ишь ты, это тебе не футбольная площадка! — сказал сторож. — Это шахта, здесь добывают уголь!

Хал почувствовал, что его рассказу верят.

— Скажите мне прямо: за кого вы меня приняли?

— Ладно, так и быть, скажу тебе, — ворчливо отозвался Билл. — Существуют всякие профсоюзные агитаторы, которые стараются организовать союз у нас на шахте. Мы должны следить, чтобы они сюда не пролезли. Хозяева шахты нанимают рабочих через агентства. Если бы ты пошел туда, они бы тебя проверили, и ты бы попал на работу в обычном порядке. А можно было еще пойти в контору в Педро и там получить пропуск. Но когда вдруг к воротам подходит парень, разодетый франтом и с профессорским говором, кто же его пропустит, а?

— Ясно, — сказал Хал. — Вы меня очень обяжете, если выдадите мне из моих денег что-нибудь на завтрак.

— Время завтрака уже прошло. Жди у моря погоды! — засмеялся Билл.

Придя в веселое настроение от своей шутки, он все-таки вынул из кармана четвертак и дал его Халу. Затем отпер замок и, ухмыляясь, выпустил юношу из ворот. Так Хал получил свое боевое крещение.


3

С трудом двигаясь, Хал Уорнер поплелся по дороге. Он добрался до горного ручейка, из которого можно было напиться, не боясь заболеть тифом. Там он пролежал весь день голодный. К вечеру разразилась гроза, и он попробовал укрыться под камнем, который — увы! — ни от чего не укрывал. Тоненькое одеяло Хала вымокло до нитки, и эта ночь оказалась для него почти такой же мучительной, как и предыдущая. Спать было невозможно, но думать он мог, и вот он лежал и думал о том, что с ним приключилось. Сторож сказал, что территория шахты — не футбольная площадка, но уж если судить по синякам на теле, так между ними большое сходство! Слава богу еще, что судьба не сделала его профсоюзным агитатором!

На рассвете Хал с трудом поднялся и снова пустился в путь, изнемогая от стужи и непривычного голода. К середине дня он добрался до электростанции у подножия каньона. Денег на обед у него не было, а протянуть руку: за подаянием он боялся. Но вот он заметил на дороге лавку; он вошел туда и спросил, почем у них чернослив. Оказалось — двадцать пять центов фунт.

«Горы здесь высокие, оттого и цены высокие», — оправдывались местные лавочники, не объясняя, однако, почему уровень цен у них выше, чем уровень местности. Над стойкой в этой лавке висело объявление: «Здесь покупают талоны с 10 %-ной скидкой». Хал слышал что-то о законе, запрещающем шахтовладельцам выплачивать заработную плату талонами. Но он воздержался от расспросов и, выйдя со своей почти невесомой покупкой, присел у дорожной обочины и быстро съел весь чернослив.

За электростанцией, у самого полотна железной дороги, стоял маленький домишко с садиком. Хал направился туда и нашел там старого калеку-сторожа.

— Нельзя ли будет переночевать на полу у вас в доме? — спросил он у хозяина и, видя, что старик уставился на его подбитый глаз, поспешил объяснить: — Я хотел наняться на шахту, но меня там приняли за профсоюзного организатора…

— Ну, а мне на кой здесь профсоюзный организатор? — сказал сторож.

— Но я вовсе не организатор! — взмолился Хал.

— А я почем знаю? А вдруг ты хозяйский шпион — тоже может быть!

— Я прошу только об одном: дайте мне поспать в сухом месте, — сказал Хал. — Вы же ничем не рискуете!

— Это еще неизвестно, — ответил старик. — Ладно, стели свое одеяло вон в том углу. Только не смей болтать со мной о профсоюзе.

Хал и не испытывал ни малейшего желания болтать. Он завернулся в одеяло и проспал всю ночь, как человек, которого не тревожит ни любовь, ни интерес к жизни. Утром старик дал ему кусок кукурузного хлеба и немного зеленого луку со своего огорода, и Халу показалось, что он за всю жизнь не пробовал ничего более вкусного. Прощаясь, Хал начал благодарить хозяина, но тот остановил его словами:

— Ладно, ладно, молодой человек… уж если хотите показать свою признательность, так лучше никому ничего не рассказывайте. Потому что, когда у человека седая голова и деревяшка вместо ноги, потерять работу — для него все равно, что в реку броситься.

Хал обещал молчать и пошел своей дорогой. Тело болело теперь уже меньше, и он шагал довольно легко. Вот уже вдали показались фермы скотоводов — Хал словно опять очутился в Америке!


4

После этого у Хала началась неделя приключений. Он стал бродягой, заправским бродягой, уже без заветной десятки на черный день, способной смягчить жестокую действительность. Хал осмотрел все свое земное достояние и подумал, что вряд ли кто-нибудь сочтет его сейчас щеголем. Тут он вспомнил, что его улыбка всегда обольщала дам. Так, может быть, эта улыбка сейчас тоже возымеет свое действие в сочетании с подбитым глазом? И так как другой возможности прокормиться у него не было, он решил проверить действенность своих чар на нескольких участливых с виду хозяюшках. Результат настолько превзошел все ожидания, что в душу Хала закралось сомнение, стоит ли вообще заниматься честным трудом. Вместо песни о Харригане теперь он тихонько напевал слова некогда подслушанной им песенки американских бродяг: «Кто станет работать, кто станет трудиться, когда добрых женщин полно на земле?..»

На следующий день Хал встретил двух джентльменов с большой дороги, которые, расположившись у железнодорожного полотна, жарили на костре бекон. Они оказали Халу приветливый прием, а услыхав про злоключения юноши, предложили ему вступить в их братство, посвятив в принципы, положенные в его основу.

Вскоре Хал завязал знакомство еще с одним человеком, бывшим шахтером, который мог поучить его уму-разуму на случай, если он задумает лезть еще на какой-нибудь каньон.

Голландец Майк было имя, выбранное этим человеком по причинам, углубляться в которые он не пожелал. Это был разбойничьего вида черноглазый парень; и стоило кому-нибудь заговорить при нем о шахтерах и шахтерской работе, как в нем мгновенно прорывалась плотина и все затоплял мощный поток отборной ругани. Он с этой угольной петрушкой покончил — пускай Хал или любой другой идиот просится на его место, если им так уж хочется! А безобразие это так и будет тянуться, пока не переведутся на свете такие вот болваны! Голландец Майк рассказывал немало ужасов про жизнь шахтеров, вызывая одну за другой грешные души начальников разных шахт и обрекая каждую на вечные муки.

— Смолоду я тоже хотел работать, — говорил Майк. — Но теперь я от этого вылечился окончательно.

Мало-помалу Майк привык думать, что весь мир устроен с единственной целью — заставить его трудиться, и он всеми правдами и неправдами стремился расстроить этот заговор. Здесь, у костра над ручьем, протекавшим в долине, Хал забавлялся, доказывая Голландцу Майку, что тот тратит больше сил на увиливание от работы, чем другие тратят на работу. Бродяга, впрочем, с этим не считался: для него все дело было в принципе, и он шел на любые жертвы ради своих убеждений. Однажды его отправили в работный дом, но даже там он отказался работать. Его засадили в карцер на хлеб и на воду, но он предпочел голодать, лишь бы только не трудиться. Вот если бы все действовали так, как он, говорил Майк, то капиталистическая система давно бы лопнула!

Халу понравился этот стихийный революционер, и за несколько дней совместных странствий он многое выспросил и узнал от своего спутника про жизнь шахтеров. Большинство предпринимателей пользуется услугами специальных агентств по найму рабочих (то же говорил Халу и сторож с «Пайн-крик»), но вот в чем беда: агентства долго еще потом тянут себе долю из заработка рабочего — у них с хозяевами на этот счет сговор. Когда Хал попробовал заметить, что это ведь незаконно. Голландец Майк оборвал его:

— Брось чепуху молоть! Вот поработаешь малость, тогда узнаешь: приказ хозяина на шахте — закон.

И бродяга начал доказывать, что закон — это пустой звук, если один человек имеет власть распределять работу, а все остальные вынуждены драться за то, чтобы ее получить. Хал оценил по достоинству мудрость этого наблюдения, пожалев, что оно остается неизвестным профессору политической экономии в колледже Харригана.

На вторую ночь знакомства Хала с Голландцем Майком начальник местной полиции, прихватив с собой пяток помощников, устроил облаву на «джунгли»: это был период, когда принимались все меры для того, чтобы выгнать из этого района бродяг или заставить их работать на шахту. Новый приятель Хала, который спал с открытыми главами, сразу улизнул в темные кусты, и Хал последовал за ним, прорвавшись сквозь полицейскую цепь при помощи футбольного трюка. Убегая, пришлось бросить еду и одеяла, но Голландец Майк отнесся к этому очень легко и восполнил потери, стащив для поддержания их духа курицу в чужом курятнике, а на следующий день — пару белья, сушившегося на чьей-то веревке. Хал и от курятины не отказался и ворованное белье надел, тем самым вступив впервые в жизни на стезю преступлений.

Потом Хал простился с Голландцем Майком и вернулся в Педро. По словам бродяги, почти у всех кабатчиков имелись друзья в шахтерских поселках, которые могли бы посодействовать в получении работы. Хал начал расспросы, и уже второй кабатчик, к которому он обратился, выразил готовность дать ему письмо к приятелю в Северной Долине; предупредив, однако, что, если тот устроит его на работу, Халу придется платить им обоим за это по доллару в месяц. Хал согласился и отправился в следующий горный поход, подкрепившись куском хлеба с маслом, выклянченным где-то на ферме у подножия каньона.

Добравшись до другой шахты «Всеобщей Топливной компании», тоже обнесенной высоким забором. Хал предъявил свое письмо, адресованное человеку по фамилии О'Каллахен, который содержал здесь кабак.

Сторож даже не распечатал письма, но, увидав его, сразу пропустил Хала на территорию; юноша нашел этого О'Каллахена и попросил посодействовать ему в отношении места. Кабатчик обещал, запросив за это по доллару в месяц для себя и для своего приятеля в Педро. Хал пробовал возражать, и у них завязался отчаянный торг. Лишь когда Хал собрался уже уходить, пригрозив обратиться непосредственно к управляющему, кабатчик предложил компромисс: полтора доллара.

— А ты работал когда-нибудь на шахте? — спросил он.

— Как же, с малолетства, — отозвался Хал, приобретший за это время житейскую мудрость.

— Где ты работал?

Хал назвал несколько шахт, о которых наслышался от бродяг. Он выбрал себе имя Джо Смит, которое несомненно можно было найти в платежных ведомостях любой шахты.

Кабатчик повел Хала для переговоров к мистеру Алеку Стоуну, старшему мастеру шахты № 2.

— Ты с мулами имел дело? — перво-наперво спросил его начальник.

— Я работал на конюшне, — ответил Хал, — с лошадьми обращаться умею.

— Но мулы же — не лошади! — возразил тот. — У меня захворал на днях один из конюхов, у него такие боли в животе, что не знаю, сможет ли он дальше работать.

— Позвольте мне попробовать, — сказал Хал. — Я с ними управлюсь.

Начальник внимательно посмотрел на него.

— На вид ты парень разбитной. Я положу тебе для начала сорок пять долларов в месяц, а если будешь хорошо работать, накину еще пятерку.

— Спасибо, сэр. Когда мне приступать?

— Чем скорее, тем лучше. Где твои пожитки?

— Вот тут все мое имущество, — ответил Хал, указывая на узелок с ворованной сменой белья.

— Ладно, засунь его вон туда в угол, — сказал Стоун; потом внезапно нахмурился и посмотрел на Хала: — Ты состоишь в каком-нибудь профсоюзе?

— Что вы, нет!

— А раньше когда состоял?

— Нет, сэр. Никогда.

Взгляд начальника, казалось, говорил, что Хал лжет и что он видит его насквозь.

— А ведь тебе придется дать в этом присягу, иначе мы тебя не допустим к работе.

— Пожалуйста, — сказал Хал, — я готов хоть сейчас.

— Насчет этого я тебя вызову завтра, — сказал начальник. — У меня нет под рукой текста присяги. Кстати, ты какой веры?

— Адвентист седьмого дня.

— Господи Иисусе! Это еще что такое?

— Ничего страшного. Мне просто не полагается работать по субботам, но я с этим не считаюсь.

— Ладно. Только тут не проповедуй своей религии! У нас здесь свой собственный священник. На содержание его мы высчитываем у каждого рабочего по пятьдесят центов в месяц. Пошли, я провожу тебя в шахту!

Так началась для Хала трудовая жизнь.


5

Всем известно, что мул — это гнусная скотина, нечестивое и безбожное существо; создав его, природа зашла, так сказать, в тупик, совершила ошибку, которой сама стыдится, и поэтому запрещает мулу продолжать свой род. Тридцать мулов, переданных на попечение Хала, выращены были в такой обстановке, которая лишь благоприятствовала развитию самых худших черт их характера. Вскоре Хал узнал, что своей болезнью его предшественник обязан тому, что мул лягнул его задним копытом в живот. Из этого Хал сделал вывод, что, если хочешь избежать беды, не вздумай уноситься мечтами в облака.

Эти мулы всю свою жизнь находились в темных недрах земли. Только когда они заболевали, их поднимали наверх, чтобы они могли увидеть солнечный свет и поваляться на зеленой траве. Один из мулов, по кличке Даго Чарли, пристрастился жевать табак, в поисках которого он тыкал морду в карманы шахтеров и их подручных. Сплюнуть табачную жвачку он не умел, поэтому, глотая ее, не раз заболевал и теперь уже не мог смотреть на табак. Но погонщики и мальчишки-рабочие знали эту его слабость и соблазняли Даго Чарли табаком, пока он снова не становился жертвой своей страсти. Хал вскоре разгадал трагедию его души и возымел к нему искреннюю симпатию.

Хал спускался в шахту с первой клетью, кормил и поил своих питомцев и помогал запрягать их. Когда вдали умолкал топот копыт последнего мула, он чистил стойла, чинил сбрую и повиновался приказам любого человека, если тот оказывался старше, чем он.

Кроме мулов, Халу доставляли страдания мальчишки-откатчики и прочие юнцы, с которыми ему приходилось сталкиваться. Хал был новичком, и поэтому они надевались над ним. Еще одно обстоятельство играло здесь роль: его работа казалась им неприличной — ухаживать за мулами, по их мнению, было унизительно и смешно. Эти ребята принадлежали по крайней мере к двум десяткам национальностей Южной Европы и Азии. Среди них были и плосколицые татары, и смуглые греки, и маленькие остроглазые японцы. Они говорили на смешанном языке, состоявшем главным образом из английских ругательств и разных непотребных слов. Человек, родившийся и выросший под солнцем, не мог себе даже представить, какой грязью были пропитаны их мозги. Они приписывали всякие гнусности своим матерям и бабушкам, а также святой деве Марии, единственному мифологическому лицу, о котором они слышали. У этих бедных малышей, прозябавших во тьме, души пропитывались грязью более быстро и несмываемо, чем их кожа.

Начальник посоветовал Халу зайти насчет жилья и питания в пансион Ремницкого. В сумерках Хал поднялся с последней клетью на-гора, и ему показали дорогу к тускло освещенному дому из ребристого железа. Там его встретил хозяин, толстый выходец из России, который согласился взять его к себе и поместить в комнате вместе с восьмеркой, других холостяков за двадцать семь долларов в месяц. Если вычесть из получки еще полтора доллара в месяц на уплату кабатчикам, полдоллара на священника, состоящего на службе у Компании, и доллар на врача, тоже находящегося у нее на службе, пятьдесят центов за пользование баней и пятьдесят центов в фонд взаимопомощи на случай болезни и увечия, то у Хала могло оставаться четырнадцать долларов в месяц. Вот и одевайся на эти деньги, заводи семью, покупай себе пиво, табак, посещай библиотеки и колледжи, учрежденные филантропами-шахтовладельцами!

Когда Хал пришел к Ремницкому, там уже кончался ужин. Пол комнаты выглядел так, словно на нем пировали людоеды, а уцелевшие на столе остатки еды были совершенно холодные. «Хочешь не хочешь, а привыкать придется», — подумал Хал. Настоящим владельцем этого пансиона являлась «Всеобщая Топливная компания». Но обеденный зал живо напомнил Халу окружную тюрьму, которую он когда-то посетил: там тоже рядами сидели мужчины и в глубоком молчании ели из оловянных мисок какую-то клейкую похлебку, на поверхности которой плавал жир. Здесь миски были не оловянные, а толстые фаянсовые, но клейкая похлебка и жир оказались похожими. Стряпуха Ремницкого, видимо, придерживалась правила: если что невкусно, валяй еще жиру! Проработав целый день под землей и пройдя затем такую даль пешком, Хал был голоден, как волк, однако с трудом мог заставить себя есть это варево. По воскресеньям — а это был единственный день, когда трапезничали при дневном свете, — столовая кишела мухами, и Хал вспоминал слова одного врача, что цивилизованному человеку следует больше бояться мухи, чем бенгальского тигра.

В пансионе Хал получил койку с изрядным количеством насекомых, но без одеяла, столь необходимого в горной местности. Поэтому в первый вечер после ужина Халу пришлось пойти к своему начальнику и попросить у него кредит в лавке Компании. Оказалось, что начальство охотно открывает кредит рабочим на известную сумму, так как это позволяет начальнику поселковой охраны удерживать их на месте. Таких законов, чтобы привязывали людей к месту за долги, в Америке не существует, но Хал теперь знал, что начальнику поселковой охраны в высшей степени наплевать на любые законы.


6

Три дня Хал работал в недрах шахты, а потом ужинал и охотился за клопами у Ремницкого. Наконец, слава богу, наступило воскресенье — маленькая передышка, чтобы снова увидеть дневной свет и посмотреть, что собой представляет Северная Долина. Это была деревня, раскинувшаяся на милю с лишним вдоль горного каньона. В центре находились большая дробилка, надшахтное здание и электростанция с высокими трубами, а поблизости — магазин угольной компании и два кабака. В поселке были еще и другие пансионы, кроме заведения Ремницкого, и длинные ряды дощатых хибарок с двумя, тремя и четырьмя комнатами, в которых нередко жило по нескольку семей. Поодаль, на одном из склонов, стояло школьное здание, а рядом — однокомнатный домишко: церковь, священник которой исповедовал веру «Всеобщей Топливной компании». Ему безвозмездно предоставляли этот дом, дабы дать церкви реальное преимущество перед кабаками, которым приходилось платить Компании высокую арендную плату. Но такова уж врожденная порочность рода человеческого, что даже, несмотря на подобное преимущество, церковь не могла побороть кабаки, ибо ад в этом шахтерском поселке пользовался куда большей популярностью, чем рай.

Человек, впервые попавший в Северную Долину, прежде сего испытывал ощущение полной заброшенности. Горные вершины, дикие и обнаженные, с рубцами геологических эпох, рано прячущееся за каньонами солнце, снег в самом начале осени — казалось, что рука природы здесь поднимается против человека, и он отступает перед ее мощью. В самом поселке ощущалось еще более безнадежное запустение, свидетельствовавшее о тупой, полуживотной жизни. Кое-где можно было увидеть жалкие огородики, но шлак и дым убивали всякий зеленый росток, и темно-серый цвет преобладал здесь над всеми другими цветами. Земля была усеяна грудами шлака, ржавой проволокой, жестянками из-под консервов. Тут же играли перепачканные с ног до головы ребятишки.

Одна из частей поселка называлась Бедняцкая слобода. Там, среди курганов шлака, кое-кто из эмигрантской голытьбы получил разрешение выстроить себе жилье из старых досок, жести, обрывков толя. По сравнению с этими лачугами даже иной курятник мог бы показаться солидной постройкой, тем не менее во многих из них ютилось чуть ли не по двенадцати человек — мужчины и женщины, кутаясь в грязные одеяла и тряпки, спали вповалку на земляном полу. Дети здесь копошились, словно черви. Голые, в одних лишь рваных рубашонках, они бесстыдно показывали свои ягодицы. «Вероятно, так играли дети еще в пещерном веке», — думал Хал, и чувство отвращения охватывало его. Он явился сюда, движимый любовью и интересом к народу, но здесь это ему не помогало. Разве мог человек с тонкой нервной организацией, вкусивший изящной и культурной жизни, научиться любить людей, которые оскорбляли его обоняние, слух и зрение своим дурным запахом, неграмотной речью, физическим уродством? Что сделала цивилизация для этих несчастных? Что могла она для них сделать? В конце концов на что еще годятся эти люди, кроме той грязной работы, на которую их сюда пригнали? Так нашептывало Халу высокомерное расовое сознание англосакса, наблюдавшего пришельцев из средиземноморских стран, даже форма черепа которых ему не нравилась.

Но Хал победил в себе это чувство и мало-помалу начал видеть иную сторону жизни. Во-первых, он полюбил шахту. Это были старые разработки — настоящие города, прорубленные в глубоких недрах, их главные штреки тянулись нередко на много миль. Однажды Хал улизнул с работы и проехался на вагонетке по шахте. И только там он понял по-настоящему все величие этого мрачного и безлюдного лабиринта, погруженного в глубокую тьму. В шахте № 2 пласт залегал под уклоном приблизительно в пять градусов; на некоторых участках порожняк длинными составами перегонялся по канатной дороге, но, возвращаясь гружеными, вагонетки уже катились силой собственной тяжести. Это требовало напряженной работы «тормозных» — ребят, в чьи обязанности входило ручным способом тормозить вагонетки. Но бывало и так, что вагонетки срывались, вызывая новые беды, вдобавок к тем повседневным, которые всегда сопряжены с добычей угля.

Толщина пласта колебалась от четырех до пяти футов, и в этом проявлялась жестокость природы, потому что шахтерам в забоях, то есть там, где непосредственно добывается уголь, приходилось думать о том, как бы сделаться поменьше ростом. Посидев немного на корточках и понаблюдав труд забойщиков. Хал понял, почему у них старческая походка и руки всегда висят как плети и почему когда в вечерний час они выходят из шахты, то напоминают своим видом стадо павианов. Уголь добывали, подрубая снизу обушком пласт, чтобы затем взорвать его порохом. Шахтер вынужден был работать, лежа на боку. Это-то и меняло его физический облик.

Всегда, когда начинаешь понимать жизнь других людей, то переходишь от презрения к сочувствию. Хал увидел страшную породу живых существ, каких-то подземных гномов, которых общество загнало в эти недра ради собственной выгоды. Наверху по залитому солнцем каньону сновали длинные железнодорожные составы с углем; этот уголь развозили во все концы земного шара, в такие места, о которых шахтер даже понятия не имел; благодаря этому углю вращались колеса промышленности, производя товары, которых шахтер никогда в своей жизни не видел и не увидит. Уголь будет ткать дорогие шелка для прелестных женщин, будет шлифовать драгоценные камни для их украшений; он будет мчать через пустыни и горные хребты поезда с мягкими спальными вагонами и уводить роскошные пароходы от зимних бурь в сверкающие синевой тропические моря. И прелестные женщины в дорогих шелках и бриллиантах будут есть и спать, смеяться и лгать в свое удовольствие, так же мало зная о подземных гномах, как и те — о них. Когда Хал все это продумал, он подавил свою англосаксонскую гордыню, найдя оправдание тому, что казалось отталкивающим: варварской тарабарщине этих людей, их домам, кишащим насекомыми, их голозадым ребятишкам.


7

Вскоре Халу повезло — выпал свободный денек, нарушивший монотонное течение будничной работы в конюшне; то был случайный праздник, не предусмотренный в договоре с начальником. В шахте № 2 обнаружились какие-то неполадки с вентиляцией — у Хала начались головные боли, а шахтеры заворчали, что их лампы горят низким пламенем. Дело принимало серьезный оборот, и был дан приказ поднять мулов на-гора.

Все получилось очень забавно. Увидев солнце, животные так бесновались от восторга, что не могли не вызвать общего хохота. Они то и дело ложились на землю и кувыркались в густой угольной пыли. А когда их отвели подальше, туда, где росла настоящая трава, они совсем обезумели от счастья, точно школьники на загородной экскурсии.

И вот у Хала оказалось несколько свободных часов. Так как он был молод и еще не успел исцелиться от праздного любопытства, он взобрался на крутую стену каньона, чтобы поглядеть на горы. Когда уже к вечеру он сполз оттуда вниз, картина шахтерской жизни вдруг расцветилась для него новыми яркими красками: случайно он очутился на каком-то дворике, где его заметила незнакомая девушка, снимавшая с веревки выстиранное белье. Она показалась ему красавицей — рослая, сильная, с волосами того цвета, который в литературной речи называется золотисто-каштановым, и с ярким румянцем на щеках, каким природа награждает жителей тех стран, где вечно льют дожди. С тех пор как Хал поселился здесь в горах, он еще не видел ни одного привлекательного лица, поэтому не удивительно, что эта красавица сразу заинтересовала его. А если девушка сама смотрит на парня, почему же ему не ответить ей взглядом? Хал не подумал, что он и сам довольно хорош собой: горный воздух разрумянил его щеки и зажег огонек в веселых карих глазах, а горный ветер растрепал его темные кудри.

— Здрасте! — проговорила, наконец, девушка приветливым голосом, безошибочно выдавая свое ирландское происхождение.

— Мое почтение! — ответил Хал в тон ей, а затем галантно добавил: — Простите, что я так вторгся в ваши владения.

Девушка еще шире раскрыла свои серые глаза.

— Ступайте с богом!

— А я бы хотел постоять, — сказал Хал. — Какой великолепный закат!

— Я могу отойти, чтобы вам было получше видно. — И шагнув в сторону с охапкой белья, она бросила его в корзину.

— Нет, теперь уже не так красиво, — вздохнул Хал, — все краски сразу поблекли!

Она снова поглядела на него и сказала:

— Ну вас! Меня дразнили за мои волосы, когда я еще даже говорить не умела!

— Потому что вам завидовали, — в тон ей сказал Хал и подошел поближе, чтобы лучше разглядеть ее волосы. Они были зачесаны красивыми волнами надо лбом и заплетены в толстую косу, перекинутую наперед через плечо и спускающуюся до пояса. Хал обратил внимание на ее плечи — широкие, привычные к труду, пусть не отвечающие общепринятому критерию женственности, но наделенные своеобразной атлетической грацией. На девушке было платье из полинявшего синего ситца, к сожалению не очень чистое. Хал заметил наверху дырку, сквозь которую просвечивало тело, и в тот же миг лицо девушки, следившей за его взглядом, приняло вызывающее выражение. Она вытащила из корзины с бельем какую-то вещь и накинула на плечо.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Джо Смит. Я работаю конюхом на шахте номер два.

— А что вы делали вон там, разрешите спросить? — И она взглядом показала на обнаженный склон горы, по которому Хал недавно скатился вниз, подняв целый вихрь щебня и пыли.

— Я изучал свои владения, — ответил юноша.

— Изучали — что?

— Свои владения. Земля принадлежит угольной компании, но зато природа — тому, кто ее любит.

Она слегка покачала головой.

— Где вы научились так разговаривать?

— В прежней своей жизни, — ответил он, — когда я еще не был конюхом. Не все на свете позабыв, а помня про былую славу, пришел я…

Несколько секунд она пыталась осмыслить его слова. Потом лицо ее осветила улыбка:

— Ох, это же совсем как стихи из книжки! Ну-ка, еще что-нибудь, пожалуйста!

— O, singe fort, so suess und fein…[2] — с пафосом произнес Хал и тут заметил ее удивленный взгляд.

— Разве вы не американец? — спросила она.

Он рассмеялся: говорить на иностранных языках в Северной Долине вовсе не считалось признаком культуры!

— Американец. Но это я подслушал от квартирантов Ремницкого, — сказал он извиняющимся тоном.

— Ах! Значит, вы ходите туда есть?

— Хожу, даже три раза в день. Но не скажу, чтобы я там хоть раз сносно поел. Могли бы вы питаться всегда одними только бобами с салом?

— А почему бы нет? — рассмеялась девушка. — Ведь довольствуюсь же я одной картошкой!

— Глядя на вас, можно подумать, что вы питаетесь лепестками роз, — заметил он.

— А ну вас! Поцелуями не смягчить каменное сердце!

— По-моему, это сердце вовсе не каменное!

— Мистер Смит, вы себе слишком много позволяете! Я не желаю вас слушать.

Она отвернулась и стала старательно снимать белье с веревки. Но Хал не намерен был ретироваться; наоборот, подошел к ней поближе.

— Когда я спускался с горы, — сказал он, — я нашел нечто восхитительное. Наверху в горах все мрачно и голо, но одном уединенном уголке под лучами солнца росла дикая роза. Только одна! И я сказал себе: «Значит, розы растут даже в самых печальных местах».

— Ну вот, опять стихи из книжки! — вскричала она. — Почему же вы не сорвали эту розу?

— Потому что в стихах говорится: «Пусть дикая роза цветет на стебле!» Там она будет долго цвести, а если ее сорвешь, она увянет через несколько часов.

Он сказал это, не придавая особого смысла своим словам, а лишь для того, чтобы поддержать беседу. Но ее ответ внес совершенно новую ноту в их разговор:

— Как сказать! А вдруг ночью поднимется буря и роза погибнет? А вот если бы вы ее сорвали и были бы счастливы хоть миг, то роза оправдала бы свое назначение.

Хотел ли поэт выразить в своих стихах бессознательную жалость к розе, так и осталось тайной. Но вольно или невольно, девушка одержала первую женскую победу. Она захватила воображение мужчины и пробудила в нем любопытство. Что, собственно, имеет в виду эта дикая роза шахтерского поселка?

Тем временем дикая роза, явно не подозревая, что в ее словах была какая-нибудь особенная мудрость, возилась со своим бельем. А Хал Уорнер, пристально всматриваясь в ее лицо, обдумывал ее слова. Будь она искушенной кокеткой, такая фраза означала бы только одно — призыв; но в ясных серых глазах этой девушки была не похоть, а тоска. Откуда столько тоски в словах и во взгляде у такого молодого существа — энергичного, подвижного? Не меланхолия ли это, свойственная ирландскому народу, которая звучит в старинных народных песнях? Или это новая меланхолия особого сорта, возникшая в шахтерском поселке на Дальнем Западе Америки?

Лицо девушки интриговало Хала не меньше, чем ее слова. У нее были серые глаза и резко очерченные темные брови, иного цвета, чем волосы. Рот тоже был резко очерчен — прямой, почти без изгиба, точно нарисованный кармином. Такие черты придавали ей смелый, решительный, пожалуй даже вызывающий вид. Это когда она глядела серьезно. Но когда улыбка освещала ее лицо, рисунок губ заметно смягчался, а серые глаза как-то темнели и становились мечтательными. Мечтательна, да, но отнюдь не простовата была эта юная ирландка!


8

Хал спросил новую знакомую, как ее зовут, и она назвалась Мэри Берк.

— Вы здесь, наверное, совсем недавно, — сказала она, — иначе вы бы, конечно, слышали про Красную Мэри. Это все из-за моих рыжих волос.

— Я здесь недавно, — ответил он, — но теперь я надеюсь пожить здесь подольше — именно из-за этих рыжих волос! Вы мне разрешите как-нибудь еще зайти к вам, мисс Берк?

Она не ответила, только взглянула на свой дом. Это была нештукатуренная лачуга с тремя каморками, еще более ветхая, чем остальные в поселке. Земля здесь была голая, покрытая золой, и этот голый участок окружал разбитый частокол, который, видимо, растаскивался на дрова. Окна были разбиты или надтреснуты, а крыша, вероятно, протекала, потому что вся пестрела заплатами.

— Так вы мне разрешите к вам зайти? — поспешно повторил он свой вопрос, стараясь скрыть то ужасное впечатление, которое произвел на него этот дом.

— А что, пожалуйста, — сказала она, поднимая с земли бельевую корзину. Он шагнул вперед, желая освободить ее от ноши, но она отказалась от услуг.

— Приходите, но я не думаю, мистер Смит, что вам это доставит удовольствие. Да и соседи вам скоро все расскажут.

— Я ни с кем из ваших соседей как будто не знаком, — сказал Хал дружественным тоном, но от этого выражение ее лицо не смягчилось.

— Найдутся, наговорят! Но я все равно нос не вешаю. А это, знаете, дело нелегкое в Северной Долине.

— Вы, значит, не любите Северную Долину? — спросил он, чтобы что-нибудь сказать, и был поражен впечатлением, которое произвел его вопрос. Казалось, мрачная туча прошла по лицу девушки.

— Ненавижу! Тут вечный ад!

Хал спросил, хоть и не сразу:

— Вы мне это все объясните, когда я приду?

Однако Красная Мэри снова обрела мечтательное выражение:

— Когда вы придете, мистер Смит, я не стану занимать вас рассказами о своих бедах. Я знаю, как надо себя вести при гостях. Мы с вами пойдем куда-нибудь погулять, если захотите.

Возвращаясь ужинать к Ремницкому, Хал думал о своей новой знакомой. Его поразила не только ее внешность, столь неожиданная в этом заброшенном уголке, но и весь ее внутренний склад: какое-то горе, которое, казалось, не покидает ни на миг ее сознание, неукротимая гордость, всегда готовая прорваться при малейшем выражении сочувствия; и это оживление, появлявшееся в ней, когда он заговаривал образным, хоть и банальным языком. Откуда знает она о поэзии? Кто она — это чудо природы, эта дикая роза, цветущая на голой скале?


9

Вскоре Хал понял смысл фразы Мэри Берк о том, что Северная Долина — это ад. Наслышавшись рассказов тех, кто трудился в недрах земли, он дрожал от ужаса всякий раз, когда спускался в шахту.

В той части шахты, где работал Хал, был один кореец с жесткими волосами и глазами, как две миндалины, по имени Хо. Он был водителем длинного состава вагонеток. Эти составы ходили по канатной дороге вдоль откаточных штреков, и водители их получили кличку «канатные акробаты», потому что они восседали на тяжелом железном кольце, к которому привязывался канат. Кореец Хо пригласил Хала прокатиться с ним, и Хал принял это приглашение, хотя рисковал не только потерять работу, но и свернуть себе шею. Хо усвоил несколько слов, которые в простоте душевной считал английскими, так что иногда собеседнику даже удавалось понять его. Он показал Халу на землю и заорал во всю глотку, стараясь перекрыть грохот вагонеток:

— Пыль — много!

Хал увидел слой угольной пыли толщиной дюймов в шесть; да и на старых, уже использованных стенах штрека было столько пыли, что можно было написать там свое имя.

— Взрывы — много! — пояснил кореец, когда последние вагонетки порожняка были доставлены к забоям и водитель дожидался, чтоб их нагрузили для откатки на рудничный двор. В дополнение к словам Хо жестикулировал.

— Полные вагонетки… Толчок — трах — взрыв! Ад…

Халу было известно, что горный воздух в этом районе славится своей сухостью. Но теперь он узнал также, что сухой воздух, полезный для туберкулезных, является губительным для тех, кто трудится, чтобы обеспечить этих больных теплом. Огромные вентиляторы прогоняли воздух сквозь шахты, и он высушивал последние частицы влаги, оставляя повсюду толстые слои угольной пыли, — настолько сухой, что происходили взрывы даже от трения лопат при погрузке угля. И потому здесь погибало рабочих больше, чем во всех остальных американских копях.

— Неужели нет никаких средств против взрывов? — спросил Хал одного из коногонов — Тима Рэфферти, вечером после своей поездки с Хо.

— Средство есть, — ответил Тим. — По закону они обязаны опылять выработки шахты сланцевой пылью.

Насколько Тим помнил, этот закон только один раз был приведен в исполнение. Приезжали какие-то важные начальники осматривать шахты, и перед их посещением была проведена целая кампания по опылению выработок. Но с тех пор прошло уже несколько лет, аппарат для распыления куда-то запрятали — никто не знает, где он, и уже больше ничего не слышно про сланцевую пыль.

Не лучше обстояло дело и с предохранительными мерами против газа. Хал узнал, что шахты Северной Долины необычайно насыщены газами. В старых штреках стояла такая вонь, словно туда собрали все тухлые яйца со всего мира. Но сероводород еще не так вреден, как страшный удушливый газ, который тяжелее воздуха и лишен всякого запаха. Подрубая мягкий жирный пласт, шахтеру иногда случалось распечатать «карман», то есть скопление этого газа, хранившегося там тысячелетиями в ожидании своей жертвы. Шахтер мог задремать, лежа в той позе, в которой он работал, — и тогда прощай жизнь, если его подручный случайно ушел из забоя и задержался на лишнюю минуту. Но еще больше боялись рабочие гремучего газа, который способен взорвать целую шахту и погубить десятки и даже сотни людей.

Для борьбы с этой опасностью существовал пожарный инспектор. На его обязанности лежал ежедневный обход шахты с замерами газа, с проверкой, в исправности ли вентиляционная система и хорошо ли работают вентиляторы. Пожарный инспектор должен обходить шахту рано утром, и по закону никто не имеет права приступить к работе, пока он не даст заключения, что все в порядке. А что делать, если пожарный инспектор проспит или напьется? Неужели хозяева остановят по этому случаю работу и согласятся терпеть убытки в тысячи долларов? Вот почему нередко людей все равно заставляют приступать к работе, и как там ни ворчи и ни ругайся, а подчиниться приходится. Но уже через несколько часов какой-нибудь шахтер лежит пластом, изнемогая от головной боли, и умоляет, чтобы его выпустили из шахты, но неизвестно, разрешит ли начальник: выпустишь одного, так того и гляди другие испугаются и тоже пожелают уйти.

Всего лишь в прошлом году произошел несчастный случай такого рода. Об этом рассказал Халу один юный коногон, кроат по национальности, когда они сидели и выгребали остатки пищи из своих котелков. Дело было, по его словам, так: с первой клетью в шахту спустили шахтеров, несмотря на их протесты. Вскоре затем кто-то зажег огонь без соответствующих предосторожностей. И сразу раздался такой взрыв, словно всю землю переворотило вверх дном. Восемь человек погибло на месте, и сила взрыва была так велика, что тела их застряли между стенкой шахты и клетью; чтобы потащить их оттуда, убитых пришлось разрезать на куски.

— Виноваты, конечно, во всем этом япошки, — божился собеседник Хала. — Нечего пускать их свободно разгуливать по шахтам — сам дьявол не в силах удержать японца, когда ему вздумается тайком закурить!

Итак, Хал понял, почему Северную Долину считают адом. Чего только не рассказали бы эти подземелья, будь у них язык! Хал наблюдал толпы шахтеров, спешивших на работу, и вспоминал, что по данным правительственных статистиков восемь или девять шахтеров из каждой тысячи обречены в нынешнем году погибнуть от несчастного случая, а тридцать других — получить тяжкие увечья. И люди это знали, знали лучше, чем правительственные статистики, однако же шли на работу. Размышляя об этом, Хал не переставал удивляться. Какая сила заставляет людей заниматься этим трудом? Что это, чувство долга? Сознание, что общество не может обойтись без угля и кто-то все равно должен выполнять эту грязную работу? Или они смотрят вперед и видят великий, чудесный мир будущего, созданию которого поможет их неблагодарный труд? А вдруг они просто дураки и трусы, слепо покорные, потому что им не хватает ума и воли поступать иначе? Хала мучило любопытство — он хотел понять душу этой немой, многострадальной армии, которая на протяжении всей истории отдавала свою жизнь в распоряжение других людей.


10

Постепенно Хал начинал узнавать народ, видеть уже не безликую массу, которую скопом жалеешь или презираешь, а мужчин и женщин с разными характерами и собственными запросами, человеческие существа не хуже тех, кто обитал наверху, где светит солнце. Фигуры Мэри Берк и Тима Рафферти, корейца Хо и кроата Мадвика выступили на передний план, оживив всю картину и вызвав в Хале чувство сострадания и товарищества. Кое-кто из здешнего народа, конечно, успел зачахнуть и отупеть до полного физического и нравственного уродства, но было здесь и много молодых, в чьих сердцах еще жила вера и жажда борьбы.

Вот, например, Энди, юноша греческого происхождения (настоящее его имя было Андрокулос, но разве кто-нибудь из шахтеров сумел бы правильно это произнести?). Хал заметил Энди в лавке. Его поразили красота юноши и тоскующее выражение огромных черных глаз. Разговорились, и Энди с интересом услышал, что его собеседник не всю свою жизнь провел на шахтах, а успел повидать белый свет. Он так волновался, когда говорил, что Халу поневоле стало его жаль. Энди мечтал о счастливой, интересной жизни, а ему приходилось сидеть по десять часов у лотка и под грохот угля, задыхаясь от угольной пыли, руками выбирать шифер, как положено дробильщику.

— Почему же ты не уйдешь отсюда? — спросил его Хал.

— Господи Иисусе! Как это я уйду? У меня тут мать и две сестры!

— А отец где?

И тут Хал узнал, что отец Энди был одним из тех шахтеров, чьи трупы пришлось разрезать на куски после недавней катастрофы. Теперь вместо отца к шахте прикован сын, пока не наступит и его час.

— А я не хочу быть шахтером! — вскричал юноша. — Не хочу погибать!

И он начал робко советоваться с Халом, чем бы ему заняться, если бы он решил убежать от семьи и попытать счастья в других местах. Хал всячески старался припомнить, за каким занятием видел он черноглазых греков с оливковой кожей в прекрасной свободной Америке, но не мог порадовать Энди ничем иным, кроме перспективы стать чистильщиком сапог или пойти мыть уборные где-нибудь в гостинице, а полученные чаевые отдавать жирному «padrone»[3].

Энди когда-то учился в школе и читал по-английски; учитель давал ему книги и журналы с чудесными картинками. А сейчас он хотел не только видеть картинки, но и иметь те вещи, которые изображались на них. Хал подумал, что для шахтовладельцев это немалая забота: они собирают сюда смиренных рабов из числа потомственных крепостных двадцати или тридцати национальностей, но в силу нелепого американского закона об обязательном начальном обучении дети этих рабов выучиваются говорить и даже читать по-английски! В результате дети рабов уже не желают жить так, как им приказывают; а если еще в их среду проберется бродячий агитатор, тогда и поднимается черт знает какая заваруха! Поэтому в каждом шахтерском поселке приходится держать другого, особого «пожарного инспектора» для охраны от иного рода взрывов — не гремучего газа, а народного гнева!

В Северной Долине выполнение этой ответственной задачи было возложено на Джеффа Коттона, начальника шахтной охраны. Надо сказать, что Коттон совсем не походил на представителя своей профессии: сухощавый и благообразный, надень он фрак, он мог бы сойти за дипломата. Но когда Джефф Коттон сердился, отвратительная ругань так и сыпалась из его рта, и он не расставался со своим револьвером, на котором уже имелось шесть зарубок. Кроме того, он носил значок помощника шерифа, обеспечивая себе этим неограниченную власть на случай, если обстоятельства потребуют прибавить еще несколько зарубок. При одном приближении Джеффа Коттона у любого вспыльчивого человека сразу пропадал весь пыл. Вот почему в Северной Долине всегда царил «порядок», и лишь в субботу и воскресенье вечером, когда Коттон занимался усмирением пьяных, а также утром в понедельник, когда их надо было поднимать и силой гнать на работу, вы догадывались, на чем держится этот «порядок».

Кроме всем известных Джеффа Коттона и его помощника Адамса, которые открыто носили свои значки, были здесь еще другие помощники шерифа, значков не носившие, так как об их функциях никому не полагалось знать. Однажды вечером, поднимаясь в клети, Хал пожаловался коногону — кроату Мадвику на дороговизну в лавке Компании, но, к своему удивлению, получил вместо ответа легкий удар по ноге. Потом, когда они вместе шли ужинать, Мадвик объяснил Халу причину своего поведения:

— Там был Гас краснорожий. Берегись его. Это хозяйский шпик.

— Неужели? Откуда ты знаешь? — заинтересовался Хал.

— Раз говорю, значит — знаю. Все знают.

— Вид у него не слишком умный, — сказал Хал, который создал себе в свое время представление о сыщиках по образцу Шерлока Холмса.

— Тут ума не требуется. Пойдет к мастеру и скажет: «Этот Джо слишком много болтает языком. Говорит, что в лавке его грабят». Любой болван это сумеет, разве нет?

— Конечно, — согласился Хал. — А Компания платит ему за это?

— Мастер платит. Когда поставит выпивку, а когда бросит два четвертака. А потом идет к тебе: «Эй, ты, слишком много языком болтаешь! Убирайся отсюда к черту!» Ясно?

Хал подтвердил, что ему ясно.

— Вот ты идешь дальше. Приходишь на другую шахту. Начальник спрашивает: «Где работал?» Ты говоришь: «В Северной Долине». Он спрашивает: «Как твоя фамилия?» А ты ему: «Джо Смит». Он говорит: «Подожди». Идет, читает список, потом выходит и говорит: «Работы нет». Ты спрашиваешь: «Почему нет?» А он тебе: «Ты слишком много языком болтаешь. Убирайся к черту отсюда!» Ясно?

— Так что ж это у них — черный список?

— Ну да! Они все про тебя узнают. Может, по телефону или как-нибудь еще. Если ты плохое что сделал, ну там заговорил о профсоюзе, — Мадвик снизил голос до шепота, когда произнес слово «профсоюз», — тогда они рассылают твою фотографию повсюду и тебя уже нигде во всем штате не возьмут на работу. Понравится тебе такая жизнь, а?


11

Вскоре Халу представился случай понаблюдать систему шпионажа в действии, и ему стало еще понятнее, какая сила держит в повиновении эту безмолвную и терпеливую армию труда. Как-то в воскресенье утром он шел по улице со своим новым приятелем — коногоном Тимом Рафферти, добродушным грязнолицым парнем с мечтательными голубыми глазами. Подошли к дому Тима, и тот пригласил Хала зайти познакомиться с его семьей. Отец Тима, сутулый, изнуренный работой, но все еще сильный человек, был потомком многих поколений шахтеров. Все называли его: «Старик Рафферти», хотя ему еще не исполнилось пятидесяти. Девятилетним ребенком он уже работал на шахте. Рафферти показал Халу выцветший альбом в кожаном переплете с фотографиями своих предков, живших у него на родине — в Англии; это были мужчины со строгими морщинистыми лицами, чопорно и прямо сидевшие перед фотоаппаратом, чтобы навеки запечатлеть свой облик для будущих поколений.

Мать семейства была костлявой, седой женщиной, совсем без зубов, но с молодой душой. Халу она понравилась, потому что в ее доме царила чистота. Хал сидел на крыльце, окруженный целой стаей маленьких, умытых по случаю воскресенья, Рафферти, которые слушали, раскрыв рот, его рассказы о приключениях, вычитанных им у Кларка Расселя и капитана Майн-Рида. В награду гостя пригласили обедать, положив для него чистый прибор и поставив чистую тарелку с горячим, дымящимся картофелем и двумя кусочками солонины. Это было так вкусно, что Хал тут же осведомился, нельзя ли ему бросить пансион Компании и перейти на питание к ним.

Миссис Рафферти широко раскрыла глаза.

— Вот еще! — воскликнула она. — Разве вас отпустят?

— А почему нет? — удивился Хал.

— Потому что это будет дурным примером для остальных!

— Значит, вы считаете, что я обязан жить и столоваться у Ремницкого?

— Нет, но здесь шесть пансионов, принадлежащих Компании.

— А что они со мной сделают, если я перееду к вам?

— Сначала намекнут, а под конец вам придется убраться отсюда. А может, и нам вслед за вами.

— Но ведь в Бедняцкой слободе многие держат квартирантов!

— То иностранцы! Они не в счет — живут, как придется. Но вы-то с самого начала поселились у Ремницкого, я, если вас кто оттуда переманит, тому не поздоровится.

— Понимаю, — рассмеялся Хал. — Здесь от многого может не поздоровиться!

— Ого! Еще как! Ведь выгнали Ника Эммонса за то, что его жена покупала молоко внизу, в долине. У Эммонса был больной ребенок, а разве это молоко, что продается в здешней лавке? Одна вода! Небось подмешивают мел, на дне прямо виден какой-то белый осадок.

— Значит, вы тоже обязаны покупать все в этой лавке?

— Вы, кажется, говорили, что работали уже на шахтах? — вмешался старик Рэфферти, до сих пор молчаливо слушавший их разговор.

— Да, работал, — сказал Хал. — Но там все же было получше.

— Ну да! — воскликнула миссис Рэфферти. — Интересно, где в этой стране вы нашли такое местечко! Мы вот со стариком столько лет уже ищем, и все впустую!

До сих пор разговор шел свободно, но тут вдруг нависла какая-то тень — не страха ли? Хал заметил, что старик Рэфферти хмуро поглядывает на жену и делает ей какие-то знаки. В конце концов что они знают об этом красивом молодом пришельце, который так бойко болтает и успел поездить по свету?

— Мы, собственно, не жалуемся, — сказал старик, а жена поспешила добавить:

— Если начнут пускать сюда всяких торговцев, нам от них покоя не будет. Мы убедились, что с нами здесь обращаются не хуже, чем в других местах.

— Рабочему люду нигде не сладко, — заключил старик, и когда их сын Тим попробовал высказать свое мнение по этому вопросу, родные зашикали на него с таким явным беспокойством, что жалость кольнула сердце Хала, и он поспешил переменить тему разговора.


12

Вечером того же дня Хал отправился с обещанным визитом к Мэри Берк. Она распахнула перед гостем входную дверь, и сразу, несмотря на тусклый свет керосиновой лампы, его охватило ощущение бодрости.

— Здравствуйте! — сказала девушка, как в тот день, когда, скатившись с горы, он угодил прямо во дворик, где было развешано белье.

Он последовал за ней в комнату и понял, что бодрящее ощущение исходит от самой Мэри. Какой у нее свежий, приветливый вид! Старенькое ситцевое платье, в прошлую встречу грязноватое, теперь было выстирано, а на плече, на месте прорехи, виднелась аккуратная заплатка из нового синего лоскута.

В доме было всего две комнаты и обе заняты под спальни, поэтому Мэри пригласила гостя в кухню. Хал увидел, что стены здесь совершенно голые, нет даже часов. Готовясь к приходу гостя, девушка могла похвастать перед ним лишь чистотой. Дощатый пол только что выскребли песком; вымыли и кухонный стол, и кастрюли на плите, и надбитый чайник, и миски с полки. В кухне находились сестренка и братишка Мэри — Дженни, темноглазая, темноволосая, худенькая девочка, с грустным, испуганным личиком, и Томми — круглоголовый мальчуган, ничем не отличающийся от тысячи других круглоголовых веснушчатых ребят. Оба они сидели совершенно прямо, с какой-то неприязнью, как показалось Халу, уставившись на него. У Хала возникла мысль, что их тоже терли и мыли, но так как точный день и час прихода гостя не был известен, то детей, вероятно, подвергали этой операции каждый вечер; и можно себе представить, какие при этом вспыхивали семейные сцены и какие высказывались лестные замечания по адресу нового «ухажера» старшей сестры!

В комнате создалась неловкая атмосфера. Мэри даже не пригласила гостя присесть и сама продолжала в нерешительности стоять. Хал попробовал завязать беседу с детьми, но Мэри перебила его:

— Мистер Смит, помните, мы сговорились пойти погулять? Ну что, пойдем?

— С удовольствием, — сказал Хал, и, пока она прикалывала шляпку перед разбитым зеркалом, он, улыбаясь, продекламировал детям две строчки из студенческой песни своего колледжа:

С Мэри-Джейн мы вдвоем

прогуляться идем

под луной, средь зеленых полян…

Томми и Дженин были слишком застенчивы, чтоб отпустить какое-либо замечание, но Мэри воскликнула:

— Консервные банки — вот что здесь видно под луной!

Они вышли. В этот тихий летний вечер приятно было гулять при луне, особенно на окраине поселка, где на крылечках сидело меньше усталых людей, чем в центре, и меньше было крикливой детворы. Попадались здесь и другие юные парочки, которых тоже привлекла серебристая луна — самый тяжкий дневной труд не мог настолько истощить их силы, чтобы они не поддались очарованию этого тихого летнего вечера.

Хал настолько устал, что готов был бродить и бродить молча, но Мэри не терпелось узнать, кто он, этот таинственный юноша.

— Мистер Смит, вы ведь недавно начали работать на шахте? — как бы невзначай спросила она.

Хал чуточку смутился.

— Как вы догадались?

— И по виду и по разговору… Вы не похожи на здешних. Мне это трудно выразить, но когда я на вас смотрю, я вспоминаю стихи.

Как ни лестно показалось Халу это наивное признание, он предпочел не выдавать свою тайну и перевел разговор на стихи.

— Я кое-что читала, — призналась девушка, — может, даже больше, чем вы думаете.

Это было сказано не без вызова.

Он задал ей еще несколько вопросов и узнал, что на нее, как и на молоденького грека Энди, оказало свое опасное влияние одно американское учреждение — начальная школа. Там Мэри научилась читать, а хорошенькая молодая учительница пристрастила ее к этому занятию, снабжая девочку книгами и журналами. И так Мэри получила ключ к сокровищнице знаний и ковер-самолет, чтобы облететь мир. Эти сравнения употребила она сама, так как среди книг, которые ей давали читать, были и «Сказки Шехерезады». В дождливые дни она, бывало, пряталась от младших братьев и сестер за диван и, положив книгу так, чтобы на нее падал свет, погружалась в чтение.

Оказалось, что Джо Смит тоже читал эти книги. Удивительно: ведь книги стоят денег и доставать их так трудно! Она рассказала, как ей приходилось обыскивать поселок, чтобы найти новый «ковер-самолет», как она наткнулась на книгу стихов Лонгфелло, на учебник истории Америки, на роман под названием «Давид Копперфилд» и еще один — его она прочитала недавно, и он поразил ее больше всех. Называется он «Гордость и предрассудки». «Чудеса, — подумал Хал, — чопорная, сентиментальная Джейн Остин в шахтерском поселке, в глуши на Дальнем Западе Америки! Неожиданное приключение и для Джейн и для самой Мэри!»

Что же все-таки Мэри извлекла из этой книги? Неужели она, как фабричные девчонки, упивалась скучными описаниями праздной жизни? Нет, эта книга вызвала в ней только чувство горечи. Внешний мир, где царит свобода, чистота, где люди живут красивой, достойной жизнью, — все это не для нее, она пригвождена к кухне в шахтерском поселке. После смерти матери все пошло из рук вон плохо. Дальше Мэри продолжала рассказ глухим и обозленным тоном. Никогда еще не слышал Хал таких безнадежных нот в таком юном голосе.

— Вы нигде в другом месте не жили? — спросил Хал.

— Нет, жила в двух других шахтерских поселках: сначала в Гордоне, а потом в Ист-Ране. Но везде одно и то же!

— А в городах вы бывали?

— Раз или два в году, езжу на денек… Я и в Шеридане была однажды, слышала, как одна дама пела в церкви.

С минуту она молчала, погруженная в воспоминания. Потом вдруг голос ее изменился, и Хал мог только догадаться в темноте, что она вызывающе откинула назад голову.

— Ну нечего гостям рассказывать про свои неприятности. Ведь ужасно надоедает слушать чужие жалобы — вот хотя бы моей соседки миссис Замбони. Вы ее знаете?

— Нет, не знаю, — сказал Хал.

— Один бог ведает, как эта бедная женщина мучается. Муж у нее никудышный — все время пьянствует, а у них одиннадцать человек детей. Куда одной женщине столько? Правда?

Она спросила это с такой наивностью, что Хал даже рассмеялся.

— Конечно, ни к чему, — подтвердил он.

— Мне кажется, люди помогали бы ей охотнее, если бы она не ныла вечно! Да еще на своем словацком языке, которого никто не понимает.

И Мэри принялась комично рассказывать про миссис Замбони и про других разноязычных соседей, изображая, как они калечат ее родной ирландский диалект. Халу ее юмор казался наивным и очаровательным, и он до конца прогулки наслаждался этой забавной болтовней.


13

Но на обратном пути их беседа приобрела трагический оттенок. Услыхав за спиной чьи-то шаги, Мэри оглянулась; затем, схватив Хала за рукав, оттащила его в сторону от дороги и шепнула, чтоб он молчал. Мимо них шаткой походкой проковылял какой-то сгорбленный человек.

Он повернул к крыльцу и скрылся в дверях дома; тогда Мэри сказала:

— Это мой отец. Он отвратителен, когда напьется.

Хал почувствовал во тьме, как тяжело она дышит.

Так вот в чем здесь беда — семейные неполадки, на которые она ему намекала при первой встрече! Теперь Халу стало понятно, почему у нее в доме голые стены и почему она не просила его посидеть. Он молчал, не зная, что сказать. И, пока он подыскивал нужные слова, Мэри вдруг горячо заговорила:

— Как я ненавижу О'Каллахена! Это он спаивает отца! Дома у него все сыты, жена всегда в шелках, каждое воскресенье ходит к мессе и задирает нос перед дочерью простого шахтера. Иногда я готова задушить их обоих.

— А какая от этого будет польза? — поинтересовался Хал.

— Никакой, я знаю — ведь на его месте появится кто-нибудь другой. Тут нужно сделать что-то более важное — все как есть изменить. Нужно начать с тех, кто зашибает деньгу на О'Каллахене.

Значит, Мэри доискивается до причин! Хал сначала думал, что она страдает от унижения или страха перед пьяными скандалами дома. Но нет, оказывается, она ищет корней чудовищной проблемы пьянства. Остатки какого-то бессознательного снобизма помешали Халу изумиться, как глубоко вникает в сущность вещей эта дочь простого шахтера, но, как и в первую встречу, вместо жалости он почувствовал уважение к ее уму.

— Когда-нибудь здесь закроют все кабаки, — сказал он. Неожиданно для самого себя он стал поборником «сухого» закона!

— Чем скорее, тем лучше, — отозвалась Мэри, — не то будет слишком поздно. Сердце разрывается, когда видишь, как мальчишки идут домой такие пьяные, что с ног валятся и даже подраться не в силах.

Хал еще не успел познакомиться с этой стороной жизни Северной Долины.

— Разве и ребятам продают?

— А то нет? Кому какое дело? Деньги детей ничем не хуже, чем деньги взрослых!

— Но мне казалось, что Компания…

— Компания сдает и аренду помещения под кабаки, а до остального ей дела нет.

— Но Компания должна интересоваться производительностью труда своих рабочих!

— Зачем? Ведь за воротами всегда найдут сколько угодно народу. Не можешь работать — убирайся вон, и дело с концом.

— Разве так легко найти опытных шахтеров?

— Чтобы добывать уголь, никакого особого опыта не требуется. Умей только цел остаться; а если тебе самому себя не жаль, так уж Компании и подавно не жаль!

Они подошли к ее крыльцу. С минуту Мэри стояла молча, потом вдруг воскликнула:

— Опять я злюсь-на всех! А я ведь обещала вам вести себя вежливо, как полагается с гостем. Но что-нибудь всегда непременно случится, и я сразу становлюсь злюкой!

Она круто повернула и скрылась за дверью. Хал еще немного подождал, думая, что она вернется; потом, решив, что последние слова Мэри следует понимать как прощание, медленно зашагал прочь.

Он боролся с приступом гнетущей тоски, первым за все время пребывания в Северной Долине. До сих пор ему удавалось сохранять известную отчужденность и беспристрастно изучать этот мир, но сейчас жалость к Мэри пробудила в нем новое чувство. Конечно, он мог бы помочь ей, например, устроиться на работу в иной обстановке, не такой губительной. Но как много, наверно, таких девушек в шахтерских поселках, молодых, любознательных, жадных до жизни и задавленных нищетой и горем, которые приносит пьянство!

Какой-то человек прошел в потемках мимо Хала и приветствовал его кивком и движением руки. Это был священник Спрэг, тот самый джентльмен, которому было официально поручено бороться в Северной Долине с демоном пьянства. В прошлое воскресенье Хал посетил маленькую белую церквушку и выслушал доктринерскую проповедь священника, который щедро кропил алтарь жертвенной кровью ягненка и подробно информировал прихожан, где и когда они получат награду за все бедствия, переживаемые в этой долине слез.

Каким издевательством показалось это Халу! Несомненно, когда-то люди верили священным догмам, ради них готовы были идти на жертвы! Но теперь все были далеки от таких настроений и, наоборот. Компании приходилось насильственно вырывать из жалких заработков шахтеров особую мзду за эти проповеди. И даже самый темный из христиан не смел протестовать против такого устройства из боязни быть обвиненным в безбожии. Где-то на самой верхушке огромной машины, выплачивающей дивиденды и носящей название «Всеобщая Топливная компания», существовал, вероятно, некий дьявольский разум, распоряжавшийся священнослужителями и дающий им такую команду: «Мы берем себе настоящее, а вам отдаем будущее. Плоть забираем мы, а душу берите вы. Можете проповедовать этому люду сколько хотите про райскую жизнь, которая ждет их на небе, только нам не мешайте грабить их на земле».

В соответствии с этой дьявольской программой священник Спрэг имел право обрушиваться на пьянство, но он даже не заикался о прибылях, которые Компания получала, сдавая в аренду кабаки, или о местных политиканах, живущих на деньги Компании плюс доходы с оптовой торговли спиртными напитками. Он никогда не упоминал о том, что современная медицина считает физическое переутомление главной причиной алкоголизма; термин «промышленный алкоголизм» был, очевидно, неизвестен теологам — прислужникам «Всеобщей Топливной компании»! Больше того, слушая проповедь Спрэга, трудно было заподозрить, что у паствы есть, помимо души, еще и тело; и уже совершенно невозможно было заподозрить, что у самого проповедника тоже есть тело, питающееся за счет измученных трудом и недоеданием наемных рабов, которым он читает свои поучения!


14

В большинстве случаев жертвы этой системы были запуганы и говорили о своих обидах только шепотом, но вскоре Хал нашел одно место, где люди не молчали, где их возмущение пересиливало страх. Это место было, так сказать, солнечным сплетением всего шахтного организма, центром его нервной деятельности; прибегнув к новому сравнению, скажем: это было судилище, где шахтер выслушивал свой приговор — его могли приговорить либо к благополучию, либо к нужде и голоду.

Речь идет о весовой, где принимался и записывался уголь, поступающий из шахт. Каждый углекоп, поднявшись наверх, прежде всего шел туда. Там висела доска, и рабочий мог под своим номером найти запись всего количества угля, который он в этот день выдал на-гора. И каждый рабочий, даже самый невежественный, знал достаточно по-английски, чтобы прочесть эти колонки цифр.

Постепенно Хал понял, что основная драма разыгрывается именно здесь. Посмотрит человек на доску, внезапно поникнет и, ни слова не говоря, ни на кого не глядя, пойдет прочь, еле волоча ноги. И так большинство. А другие пробормочут что-нибудь себе под нос или поговорят так же тихо между собой (словно это не одно и то же?) на своем тарабарском наречии. Но все-таки один из пятерых обычно умел говорить по-английски, и не бывало такого вечера, чтобы кто-нибудь из них не разражался гневом, грозя кулаком небесам или весовщику — разумеется, за его спиной. Иногда такой человек собирал вокруг себя кучку недовольных, но надо заметить, что начальник охраны обычно находился в этот час поблизости.

При таких, обстоятельствах Хал впервые обратил внимание на Майка Сикориа, седого словака, который проработал на здешних шахтах двадцать лет. Вся горечь обид за два десятилетия прорвалась у старого Майка, когда он громко прочитал свои цифры на доске:

— Тысяча девятьсот, две двести, две четыреста, две тысячи! И только всего, мистер? Вы хотите, чтобы я этому поверил?

«— Ваша выработка, — холодно ответил весовщик.

— Клянусь, мистер, ваши весы врут! Взгляните на вагонетки — они же огромные! Смерьте, мистер, вот эту: семь футов в длину, три с половиной в глубину, четыре в ширину. И вы мне рассказываете, что такая весит только две тонны?

— Значит, вы недогружаете, — сказал весовщик.

— Кто? Я недогружаю? — эхом повторил старик, и голос его внезапно стал жалобным, словно это наглое обвинение скорее обидело, чем рассердило его. — Вы знаете, сколько лет я работаю? Как же это я вдруг не умею грузить! Когда я гружу вагонетку, я гружу, как шахтер, а не как япошка, который не знает толку в угле. Я сыплю уголь и прессую его, как копну сена. Я гружу равномерно, вот так, — и старик подкреплял свои слова жестами. — Вот взгляните: сверху тонна и внизу — полторы, а вы говорите, всего две!

— Так весы показывают, — не сдавался весовщик.

— Но ваши весы врут, мистер! Поверьте, я всегда вырабатывал норму. Я грузил по четыре с половиной, четыре шестьсот в эти вагонетки. Вот мой подручный, вы у него спросите — так это или не так. Ну, скажи ты, Бо?

— М-м-м, — промычал Бо.

Это был негр, но сейчас его невозможно было отличить от других: белые были такие же, как негры, из-за плотного слоя угольной пыли, покрывавшего их лица.

— Я перестал зарабатывать! — воскликнул старый словак дрожащим голосом, и в его выцветших глазах появилась мольба. — Сколько, вы думаете, я получаю? По пятьдесят центов вот уже пятнадцать дней! Я плачу за стол и квартиру, а получаю, чтоб мне с этого места не сойти, ей-богу, пятьдесят центов в день! Рубишь, рубишь уголь, а до нормы все не хватает. Весы у вас неверные, вот что!

— Пошел вон! — сказал весовщик, отходя в сторону.

— Мистер, разве это жизнь? — кричал старик, следуя за ним и вкладывая всю душу в свои слова. — Работаешь как каторжный, а получаешь шиш! Ведь порох мы покупаем сами, каждый день на пятьдесят центов, шутка ли сказать! Ты хоть весь пласт выломай — все равно тебе платят шиш. Что пустая порода, что уголь — все равно шиш! Очисткой займешься — и тут тебе шиш! Черт побери, бедняк трудится как вол, из него последние силы тянут, всю кровь высасывают! Вы заморите здесь меня… Мне же надо что-то есть, надо или нет?

Тут весовщик круто повернулся к нему и заорал:

— Вон отсюда к чертовой матери! Не нравится, бери расчет и убирайся! Заткнись, или я тебе сейчас покажу!

Старик струсил и замолчал. Несколько секунд он неподвижно стоял, нервно кусая губы под жесткой щетиной усов; потом весь как-то сжался, попятился и исчез вместе со своим подручным-негром.


15

Старый Майк жил и столовался у Ремницкого. После ужина Хал разыскал его. Майка легко было вызвать на разговор, и он оказался интересным собеседником. В его рассказах перед Халом словно раскрывался мир по крайней мере двадцати шахт. У старика был неукротимый характер, поэтому он нигде не заживался, но, по его словам, на всех шахтах одно и то же: вечные фокусы — лишь бы надуть шахтера и недоплатить ему.

Хал узнал, что забойщик по существу является чем-то вроде мелкого предпринимателя, который берет подряд на определенную работу, принимая на себя все издержки и не зная, что его ждет: прибыль или убытки. Выемочный участок назначает ему управляющий, а забойщик берется добыть оттуда уголь, причем за каждую тонну чистого угля он должен получить по пятьдесят пять центов. Кое-где случается хорошо заработать, а в других местах трудишься много недель и даже не можешь расплатиться в лавке.

Все это зависит от количества пустой породы и шифера, попадающихся вместе с углем. Если пласт тонкий, забойщику приходится убирать от одного до двух футов кровли[4]. Пустая порода грузится в особые вагонетки и вывозится. Эта работа называется очисткой кровли, и шахтеру за нее не платят. А то вдруг понадобится пробить «раскоску»[5] и разместить в ней пустую породу; или выровнять грунт и проложить шпалы и рельсы, чтобы подвозить по ним вагонетки.

Бывает еще, что пласт разрывается, образуя «сброс», где перед забойщиком оказывается пустая порода, которую нужно вырубить, чтобы добраться до угля. Все эти виды работ не что иное, как даровой труд, и они служат поводом для нескончаемой войны. В былые дни Компания оплачивала эту работу особо. Теперь же, почувствовав полную власть над людьми, она отказывается платить. Значит, забойщику важно получить такой участок, где сравнительно мало дарового труда. Но в выборе участка шахтер полностью зависит от своего начальника. Итак, с первых же шагов появляются неограниченные возможности для фаворитизма и взяточничества. Одни спорят, другие идут на сговор с начальником.

— А что же делать бедняку, старому уроду, который к тому же плохо знает английский язык? — с горечью спрашивал старый Майк. — Начальник крадет мои вагонетки и записывает их, кому хочет. Мне он занижает вес вагонеток, а то, что снимает у меня, добавляет другим рабочим, которые столуются у него, угощают его водкой и вообще лижут ему пятки. Я работал однажды пять дней на Юго-Восточных копях, — рассказывал Майк, с трудом подбирая слова, — в после пяти дней — ей-богу, не вру, не сойти мне с этого места! — с меня еще причиталось пятнадцать центов! Четырнадцать дюймов пустой породы! На Юго-Восточных управляющим был мистер Бишоп. Я к нему, спрашиваю: «Заплатите вы мне что-нибудь за эту пустую породу?» А он: «Чего?» — «Слушайте, — говорю я, — если вы не хотите платить за пустую породу, тогда я с ней больше возиться не буду. Мне ее некуда складывать!» Тогда он мне говорит: «Пошел к черту». Я в драку, а он вытаскивает револьвер. Ну, потом я пошел на шахту «Сидар-маунтен» и получил там работу. Управляющий посылает: «Ступай в номер четвертый, рельсы и шпалы в номере третьем. Ты их проложи, я заплачу». Ну вот, я занялся рельсами. Проработал до двенадцати часов — перенес из номера третьего три пары рельсов и шпалы да еще вытащил все костыли…

— Костыли вытащил? Зачем?

— Новых-то не дали. Пришлось вытаскивать из старых шпал. Сделал я все это и спрашиваю: «Сколько же я получу за полдня? Вы обещали уплатить за эту работу». А он говорит: «Ты еще угля-то совсем не вырубил!» — «Как же так, мистер, — говорю я ему, — вы же обещали плату за это!» А он свое: «Компания платит только за уголь! Пора тебе это знать!» Вот и весь разговор.

— И вы так и не получили за полдня?

— Какое там! На шахте он — хозяин, может делать все, что захочет!


16

Майк рассказал также Халу, что шахтер зависит от начальства и в другом отношении: речь шла о краже вагонеток. Каждому шахтеру выдают жестяные жетоны с его номером. Посылая на-горá груженую вагонетку, он вешает свой жетон на крючок внутри вагонетки. Путь до весов довольно дальний, и за это время вполне можно успеть переменить номерок — ищи потом ветра в поле! В некоторых шахтах принято писать номер мелом на вагонетке, и ничего не стоит стереть его и написать другой! Хал подумал, что проще простого заменить бляшки висячими замками с номером. Но такое нововведение, как ему объяснил Майк, обошлось бы Компании долларов в двести, поэтому хищение вагонеток так и продолжается из года в год.

— А вы думаете, что это начальники воруют вагонетки? — полюбопытствовал Хал.

— Когда начальники, когда их дружки, а когда и сама Компания.

В Северной Долине, утверждал старый словак, ворует именно Компания. Выдавать на-горá больше шести вагонеток в день он — считал бесполезным — все равно шахтеру никогда не запишут, и незачем грузить свыше тонны зараз, ведь вагонетки в сущности не взвешиваются; весовщик просто прогоняет их через весы, помня, что ему приказано придерживаться средней цифры. Майк рассказал про одного итальянца, который нагрузил вагонетку с верхом, так что едва провел ее под кровлей откаточного штрека; затем пошел в весовую и своими глазами видел свою вагонетку на весах. Оказалось шесть тысяч пятьсот фунтов, а ему записали только три тысячи пятьсот. Он поднял скандал. Его арестовали.

Майк не присутствовал при аресте, но когда он поднялся на-горá, итальянца уже не было, его и след простыл. А в весовой после этого сделали дверь, чтобы рабочие не могли туда попадать.

Чем внимательнее прислушивался Хал к рабочим и размышлял насчет их дел, тем яснее ему становилось, что шахтер — это своего рода подрядчик, который лишен возможности определить объем предстоящих ему работ, а закончив все — не знает, сколько он выполнил. Больше того, он вынужден пользоваться материалами, ни цены, ни количества которых он проверить не может. В конце месяца он узнает, что у него высчитали из заработка столько-то за порох, а правильно ли высчитали, он не знает, и тем не менее приходится мириться. С него берут за кузнечные работы, то есть за текущий ремонт инструментов, и он вынужден отдавать за это каждый месяц доллар или два, даже если он возле кузницы близко не был.

Да, думал Хал, ни один предприниматель в мире не согласится заключить контракт на таких условиях. Кто возьмется, например, строить дамбу, если ему не позволят измерить предварительно площадку и подсчитать, сколько бетона понадобится уложить? Какой бакалейщик будет иметь дело с покупателем, если тот выставит требование, что он будет заходить за прилавок и сам отвешивать себе товары, спровадив предварительно хозяина за дверь? Никто не решится даже предположить такую нелепость; между тем в этом районе пятнадцать тысяч человек работают на таких именно условиях.

Согласно закону штата шахтеры имеют право держать у весов своего представителя для защиты своих интересов, разумеется за собственный счет. Во всех случаях, когда общественное мнение выступает против порядков на шахтах, шахтовладельцы торжественно указывают на этот закон; но нужно испытать все на собственной шкуре, чтобы понять, какое это горькое издевательство над шахтерами!

В столовой Хал сидел рядом с русоволосым великаном шведом, по фамилии Иогансен, который по десять часов в день грузил бревна. Этот парень позволял себе открыто высказывать обо всем свое мнение, потому что был молод, обладал мощными мускулами и не имел семьи, которая связывала бы его по рукам и ногам. Он был, можно сказать, кочующим пролетарием, который менял шахту на полевую работу и полевую работу — на рубку леса. Кто-то из обедавших заговорил с Иогансеном о праве рабочих проверять вес, и в ответ все услышали его презрительный возглас:

— Да, пусть только кто-нибудь потребует контролера!

— Вы думаете, его выгонят с работы? — спросил Хал.

— Может статься, — был ответ. — Или сделают так, чтоб он сам ушел.

— Как так?

— Будут преследовать на каждом шагу, пока он не смотается.

Вот как обстояло дело с рабочим контролером — не лучше, чем с выдачей талонов вместо заработной платы, не лучше, чем с магазинами, принадлежавшими Компании, и со всеми предписаниями закона о технике безопасности. А если тебе захочется настаивать на своих законных правах, тогда уже жди, что начальник даст волю своему нраву. Начнет преследовать на каждом шагу, и ты сам будешь просить, чтобы тебя уволили. Или осыплет тебя бранью и заорет: «Вон отсюда!» — и не исключено, что ты почувствуешь пинок сапогом в зад или увидишь дуло пистолета, направленное тебе прямо в физиономию.


17

Такие обстоятельства превратили угольный район поистине в скорбное место. Однако и здесь были люди, которые умудрялись как-то существовать, обзаводиться семьями и жить в сносных условиях. Если шахтеру настолько повезло, что он не стал жертвой катастрофы, если он не женился в ранней молодости и не завел слишком много детей, если ему удалось избежать соблазна пьянства, на которое многих толкало переутомление и монотонное существование, если — и это самое главное — он умел ладить с начальством — что ж, в этом случае он мог жить своим домом и даже держать немного денег на текущем счету у Компании.

Таков был Джерри Минетти, ставший одним из ближайших друзей Хала. Родом он был из Милана и звали его Джероламо, но в американском котле, переплавляющем множество наций, это имя превратили в Джерри. Было ему лет двадцать пять, и он отличался высоким ростом, что итальянцам вообще несвойственно. Знакомство состоялось в одно из воскресений, как и почти все встречи Хала с людьми. Джерри хорошо выспался, вымылся и надел новый синий комбинезон; в этот солнечный день на него было приятно посмотреть. Шел он, высоко закинув голову и расправив плечи; казалось, какие могут быть заботы у такого человека?

Но внимание Хала привлек не столько сам Джерри, сколько существо, следовавшее за ним по пятам, — точное его подобие, только раза в четыре меньше, тоже со свежевымытой физиономией и тоже в новеньком синем комбинезончике. Малыш, как и Джерри, шагал с поднятой головой, расправив плечи; и было очень забавно смотреть, как он старается изо всех сил идти в ногу с отцом. Но сколько он ни силился растягивать шаг, он отставал и то и дело переходил на бег, чтобы, догнав отца, некоторое время шагать с ним рядом.

Халу было по пути с ними, а эта маленькая процессия подействовала на него, как звуки военного марша: ему тоже захотелось высоко поднять голову, расправить плечи и шагать в такт. Прохожие, видя широкую улыбку на лице Хала, поворачивались, глядели ему вслед и тоже усмехались. Но Джерри продолжал важно шествовать, не подозревая, какую комичную картинку представляет его эскорт.

Отец с сыном вошли в какой-то дом. Хал в этот день не был занят и мог спокойно наслаждаться жизнью, поэтому он решил постоять на улице и подождать. Вскоре они снова появились, следуя в том же порядке, только теперь мужчина нес на плече мешок, а мальчонка в подражание отцу тоже тащил какой-то, правда значительно меньший, груз. Тут Хал снова улыбнулся и, когда они поравнялись с ним, сказал:

— Здорóво!

— Здорóво! — ответил Джерри и остановился. На улыбку Хала он ответил улыбкой. Хал посмотрел на мальчика и еще шире осклабился. Мальчик тоже. А Джерри, видя это, еще приветливее заулыбался. Так они стояли втроем посреди дороги, улыбаясь друг другу без всякой особой причины.

— Замечательный у вас парень! — сказал Хал.

— Еще бы! — отозвался Джерри и поставил свой мешок на землю: если кто-нибудь изъявлял желание похвалить его сынишку, он готов был разговаривать с этим человеком весь день.

— Ваш? — спросил Хал.

— А то чей же? — отозвался Джерри.

— Здорóво, бутуз! — сказал Хал.

— Здорóво так здорóво! — ответил мальчик тоном чистокровного американца.

— Как тебя зовут? — спросил Хал.

— Джерри.

— А его как? — Хал кивнул в сторону отца.

— Джерри Большой.

— А дома есть у вас еще такие?

— Еще один, — сказал Джерри Большой. — Грудной ребенок.

— Он на меня не похож, — заявил его сын. — Он маленький.

— А ты разве взрослый? — спросил Хал.

— Нет, но он-то еще даже ходить не умеет!

— Ну и ты не умеешь, — рассмеялся Хал и, схватив малыша, посадил его к себе на плечо. — Держись, поедешь верхом!

Джерри Большой снова взвалил на спину мешок, и они двинулись в путь. Но на этот раз догонять пришлось Халу, и, стараясь идти в ногу, он расправлял плечи и ускорял шаг. Джерри Маленькому это очень понравилось, — он лукаво фыркал и сучил своими крепкими ножонками. Отец то и дело оглядывался, и хоть он не понимал, в чем состоит игра, но ему было тоже весело.

Так они дошли до домика из трех каморок, где жили оба эти Джерри. На пороге их встретила миссис Минетти, юная черноглазая сицилианка, слишком юная, чтобы быть матерью даже одного ребенка. Возле дома все снова заулыбались друг другу, и Джерри Большой спросил Хала:

— Не зайдете ли?

Хал ответил:

— С удовольствием!

— Поужинайте с нами, — предложил Джерри. — У нас сегодня макароны.

— Чудесно, — отозвался Хал. — Разрешите мне поужинать и заплатить…

— Черт! Нет! — запротестовал Джерри. — Никаких денег!

— Нет! Никаких денег! — вскричала миссис Минетти, энергично тряхнув хорошенькой головкой.

— Ладно! — быстро согласился Хал, испугавшись, что они могут обидеться. — Я зайду, если, разумеется, у вас хватит на всех.

— Конечно, хватит: у нас много наварено, — сказал Джерри. — Правда, Роза?

— Правда, правда! — заверила его жена.

— В таком случае я зайду, — сказал Хал. — А ты, бутуз, любишь макароны?

— Господи! — воскликнул Джерри Маленький.

Хал внимательно оглядел все в доме этого «даго»[6]. Дом напоминал свою хорошенькую хозяйку: на окнах висели кружевные занавески, еще более ослепительной белизны, чем у Рэфферти. На полу лежал коврик невероятно ярких тонов, а на стенах красовались пестрые картинки; одна из них изображала Везувий, другая — генерала Гарибальди. В комнате стоял стеклянный шкафчик со множеством сокровищ — обломком коралла, огромной раковиной, зубом акулы, индейской стрелой и чучелом птицы под стеклянным колпаком. Раньше Хал не считал, что такие вещи способны возбуждать чье-либо воображение, но ведь все это было до того, как он стал проводить пять шестых своего времени — за вычетом часов сна — под землей!

На столе был настоящий итальянский ужин: итальянские макароны, как огонь горячие и под томатным соусом на крепком мясном бульоне. Хал ел и облизывался, широко улыбаясь Джерри Маленькому; тот тоже облизывался и в свою очередь улыбался гостю. Все это было так непохоже на еду из свиного корыта у Ремницкого, что Халу показалось, будто он никогда еще в жизни так чудно не ужинал. А мистер и миссис Минетти были на седьмом небе от радости, что у них такое чудесное чадо, знающее все английские ругательства, как самый заправский американец.

Поужинав, Хал откинулся на спинку стула и воскликнул, как тогда у Рэфферти:

— Господи, как хорошо было бы жить у вас!

Он заметил, что хозяин с женой переглянулись.

— Что ж, — сказал Джерри, — переходите к нам. Я возьму вас на пансион. Ладно, Роза?

— Конечно! — подтвердила она.

Хал с удивлением посмотрел на обоих.

— Вы думаете, вам позволят?

— А кто мне может запретить?

— Не знаю… А вдруг Ремницкий? Еще начнутся неприятности!

Джерри усмехнулся:

— Не страшно. У меня здесь друзья. Кармино — мой двоюродный брат. Вы знаете Кармино?

— Нет, — ответил Хал.

— Он старшим мастером на шахте номер один. Я у него всегда найду защиту. А Ремницкого к черту пошлю. Переходите к нам. Я поставлю вам койку в той комнате. И харчи будут хорошие. Сколько вы платите у Ремницкого?

— Двадцать семь долларов в месяц.

— Вот и прекрасно, платите и мне двадцать семь, и вам здесь будет хорошо. У нас в поселке не всегда все достанешь, но Роза хорошая стряпуха. Она все будет делать.

Новый друг Хала — любимец начальства — служил запальщиком. Его обязанностью было обходить по ночам шахту и взрывать заряды, заложенные накануне шахтерами. Работа эта, сопряженная с большой опасностью, была по плечу только опытному человеку, но зато хорошо оплачивалась. Вот почему Джерри преуспевал в жизни и даже не боялся выражать свое мнение — в известных, конечно, пределах. Он даже не задумался о том, что Хал может оказаться шпионом Компании, и поразил гостя бунтарскими речами о разного рода жульничествах и поборах, процветавших в Северной Долине и на других шахтах, где Джерри Минетти работал с того времени, как мальчиком приехал в Америку. Хал узнал, что Джерри социалист. Он даже выписывал итальянскую социалистическую газету, и служащий на почте шутливо подразнивал его, зная, что это за газета. Но самым замечательным оказалось то, что миссис Минетти тоже была социалисткой, — обстоятельство весьма важное для рабочего, как говорил Джерри, ибо это значило, что церковь утратила над ней свою власть.


18

Хал, не откладывая, перебрался на новую квартиру, предоставив Ремницкому право получить за полный месяц из его заработной платы. Но он готов был понести этот убыток, лишь бы есть и спать в чистоте. Он посмеялся, когда узнал, что, поселившись у Минетти, уронил себя в глазах своих ирландских друзей. Оказалось, что в Северной Долине действовала самая жесткая шкала национальных разграничений. Американцы, англичане и шотландцы презирали ирландцев и валлийцев. Ирландцы и валлийцы презирали французов и «даго». «Даго» и французы смотрели сверху вниз на поляков и венгров; а те в свою очередь ни во что не ставили греков, болгар и «черных горцев»; дальше следовало по нисходящей два десятка разных национальностей Восточной Европы — литовцы, словаки, кроаты, армяне, румыны, русины, а в самом низу этой лестницы находились мексиканцы, негры и, наконец, «япошки», занимавшие последнее место.

Хал сделал это открытие, когда отправился снова навестить семейство Рэфферти и встретил у них Мэри Берк. При виде Хала в ее глазах зажегся лукавый огонек.

— Здравствуйте, мистер Минетти! — приветствовала она его.

— Здравствуйте, мисс Розетти, — парировал он.

— Ну, как, полюбили макароны?

— А вы что, их не любите?

— Я уж вам как-то раз говорила, — рассмеялась девушка, — что я довольствуюсь моей любимой картошкой.

— А вы помните, что я вам ответил?

Оказалось, что она помнит. Щеки девушки заалели, как розы, которые Хал тогда назвал ее пищей.

Сбежались дети Рэфферти, уже успевшие привыкнуть к Халу, и затянули песенку-дразнилку: «Мистер Минетти любит спагетти». Хал сообразил, в чем дело, и у него появилось искушение отомстить: он напомнит им, как он просился в столовники к ирландцам, но был отвергнут. Однако он побоялся, что старик Рэфферти не оценит этой шутки, и сделал вид, будто всегда считал Рэфферти итальянцами. С нарочитой серьезностью он обратился к главе семьи, произнеся его фамилию с ударением на втором слоге — «синьор Рэфферти». Это так понравилось старику, что он целый час потом смеялся. Живой и веселый юноша нравился ему все больше и больше. Старик даже отбросил свою подозрительность и, когда малыши ушли спать, разговорился довольно откровенно о своей шахтерской жизни.

Перед Рэфферти некогда открывалась карьера. На шахте в Сен-Джозе его даже назначили весовщиком, но он отказался от этой должности, решив, что его религия запрещает ему выполнять приказы начальства. Речь шла о наглом обычае записывать шахтерам не больше определенной цифры, независимо от того, сколько бы они ни выдали на-гора. Рэфферти предпочел скорее отказаться от должности, чем брать грех на душу. А так как все понимали, почему он не хочет быть весовщиком, то одно его присутствие поддерживало недовольство шахтеров, и ему пришлось совсем покинуть эту шахту.

— Значит, по-вашему, честных хозяев не бывает? — спросил Хал.

— Может, и бывает, — ответил старик, — но для них быть честными не так просто, как вам кажется. У них ведь конкуренция; значит, если одни владельцы обвешивают рабочих, то и другим приходится поступать точно так же. Ведь это — способ снижать втихомолку заработную плату. Прибылью-то своей никто не хочет поступиться!

В эту минуту Хал подумал о старом Питере Харригане — главном заправиле «Всеобщей Топливной компании», который однажды заявил: «Я первый борец за дивиденды!»

— Вся беда шахтеров в том, — продолжал Рэфферти, — что некому поднять за них голос. Шахтер одинок…

Во время этой беседы Хал не раз поглядывал на Красную Мэри и заметил, что она сидит, положив руки на стол, устало ссутулившись, — видно, пришлось сегодня тяжело поработать! Но внезапно она вмешалась в разговор, и голос ее зазвучал энергично и гневно:

— Вся беда шахтера в том, что он раб!

— Ну, зачем так? — попытался остановить ее старик.

— Весь мир против шахтеров, а они сами никак не поймут, что им надо объединиться, организовать профсоюз и защищать его…

В комнате Рэфферти внезапно воцарилось молчание. Даже Хал был поражен — впервые за все свое пребывание в поселке он услыхал страшное слово «профсоюз», произнесенное не шепотом, а во весь голос.

— Я все знаю! — вскричала Мэри, и в ее серых глазах появился вызов. — Вы не хотите слышать это слово! Но люди произнесут его, хоть вам оно и не нравится!

— Все это очень хорошо, — сказал старик, — когда мы молоды. А ты к тому же женщина.

— Ну и что? Неужели только женщина может быть смелой?!

— Конечно, — сказал старик с кривой усмешкой. — Язык у женщины длинный, его ничем не остановишь! Это даже начальство знает.

— Возможно, — отозвалась Мэри. — А не думаете ли вы, что на женщин ложится вся тяжесть шахтерской жизни и начальство это тоже знает?

Ее щеки раскраснелись.

— Пожалуй, — согласился Рэфферти и снова наступила тишина. Старик курил трубку, давая понять, что не хочет продолжать этот разговор и не потерпит никакой профсоюзной агитации в своем доме. Через некоторое время миссис Рэфферти сделала робкую попытку переменить тему, спросив у Мэри о здоровье ее сестренки, которая недавно прихворнула. Они обсудили какие-то лекарства от детских болезней, после чего Мэри поднялась со словами:

— Ну, мне пора…

Тогда поднялся и Хал.

— Я вас провожу, если разрешите.

— Конечно! — сказала она, и веселое настроение снова воцарилось в семье Рэфферти благодаря этой небольшой любезности, оказанной женщине.


19

Они шли не торопясь по улице.

— Я нынче в первый раз услыхал здесь о профсоюзе, — заметил Хал.

Мэри тревожно оглянулась по сторонам и шепнула:

— Тише!

— Но судя по вашим словам, об этом уже начали поговаривать!

— Одно дело — говорить в доме, у друзей, а другое — на улице. Какой смысл терять работу?

Он понизил голос:

— Вы серьезно хотите, чтобы здесь был профсоюз?

— Серьезно? — переспросила она. — Но ведь вы же видели мистера Рэфферти! Убедились, какой он трус? Все они здесь такие! Нет, это у меня был приступ раздражения. Я сегодня сама не своя — случилась одна вещь, вот я и вскипела.

Он ждал, но она, видимо, решила не продолжать. Тогда он спросил:

— Что же случилось?

— Не стоит даже говорить, — ответила она, и они прошли еще несколько шагов в молчании.

— Расскажите мне, пожалуйста! — попросил он. Сочувственные ноты в его голосе оказали действие.

— Вы, Джо Смит, плохо знаете жизнь шахтеров. Можете ли вы себе представить, каково здесь приходится женщине? Да еще женщине, которую считают красивой…

— Ах, это! — сказал он и прикусил губу. — Значит, кто-нибудь пристает к вам? — отважился он спросить после минутного молчания.

— Ну, да! Кто-нибудь всегда пристает к нам, женщинам. Всегда! Дня без этого не проходит. Куда ни двинешься, тебя задевают, подмигивают…

— Кто ж это так отличается?

— Кто? Конечно, начальники, конторщики, всякий, кто дорвался до крахмального воротничка и думает, что любую девушку можно соблазнить деньгами. Это начинается, когда мы еще бегаем в детских платьицах, а потом уж и подавно покою нет.

— И вы не можете их отвадить?

— Я-то их отвадила, но теперь они принялись за моего старика.

— Как так?

— Очень просто! Неужели вы думаете, они не испробуют этого средства? Ведь ему бы только выпить! Сколько он ни выпьет, ему все мало.

— Неужели ваш отец… — начал было Хал и запнулся! разве можно прямо спросить такое?!

Однако Мэри догадалась и поспешила ответить:

— Когда-то он был порядочным человеком. Но здешняя жизнь делает человека трусом. Что бы тебе ни понадобилось, куда бы ты ни ткнулся, вечно надо выпрашивать милостей у хозяина. От него все зависит: и где тебя поставят работать, и сколько дарового труда тебе подсунут, и разрешат ли лишнее взять в долг в лавке, и пришлют ли к тебе доктора, если заболел. Вот сейчас у нас крыша течет, — течет, как решето…

— Понимаю, — сказал Хал. — А чей это дом?

— Как чей? Все дома здесь принадлежат Компании.

— А кто же должен их ремонтировать?

— Мистер Коседжи, управляющий домами. Но мы уже давно перестали к нему обращаться: если он что-нибудь сделает, то сейчас же поднимает квартирную плату. Сегодня отец ходил к мистеру Коттону. Он обязан наблюдать за санитарным состоянием поселка, а какое это санитарное состояние, я вас спрашиваю, если люди спят в сырых постелях?

— Да-а… Что же ему ответил Коттон? — спросил Хал.

— Ох, вы же знаете Джеффа Коттона! Можете догадаться, что он ответил! «Берк, дочка у тебя смазливенькая. Только надо ей внушить, чтобы она была поуступчивее!» Засмеялся и сказал, что пора уже отцу понимать намеки. А старикам, мол, вредно спать, когда с потолка льет — долго ли схватить воспаление легких!

Хал не мог удержаться от вопроса:

— Ну, а ваш отец что на это?

— Пожалуйста, не осуждайте моего бедного старика! — поспешно сказала Мэри. — Когда-то он был борцом, пока его не скрутил О’Каллахен. А теперь он знает, что шахтеру не под силу бороться с начальником охраны!


20

Мэри Берк однажды заметила, что хозяева не очень-то огорчатся, если кто из шахтеров переломает себе кости. Как только в шахте № 2 возобновилась работа. Хал убедился в ее правоте.

Жизнь шахтера зависит от правильного крепления в забое, где он работает. Снабжение крепежным материалом лежит на хозяевах, но в нужный момент его никогда не оказывается под рукой, и шахтеру приходится совершать длинное путешествие из-под земли наверх. Там он отбирает стойки нужной длины и ставит на них свою метку, так как по соглашению крепежный материал должен доставляться ему прямо в забой. Но частенько кто-нибудь другой перехватывает отобранный им лес, — еще одни пример местного взяточничества и фаворитизма, — и шахтер теряет рабочий день, а то и целых два, между тем как растет его долг в лавке, а у детей, возможно, нет даже башмаков надеть в школу. Вот и случается, что шахтер, не дождавшись крепи, принимается дальше вырубать уголь, из-за чего и происходят обвалы кровли. Тем не менее предварительное судебное следствие всегда признает «халатность» со стороны пострадавшего, что даст администрации шахты право жаловаться со скорбным видом на шахтеров, которых-де совершенно невозможно обучить правилам безопасности. Не так давно Хал прочитал интервью, данное представителю одной из газет директором «Всеобщей Топливной компании». Директор проводил такую мысль: чем больше опыта у шахтера, тем опаснее держать его на работе, ибо ему начинает казаться, что он уже все знает и потому может не соблюдать мудрых правил техники безопасности, которые фирма Харригана выработала специально для его блага.

На некоторых участках шахты № 2 очистные работы производились методом «длинных столбов». Это значит, что выемка угля происходит на нескольких забойных участках, причем вдоль смежных стен часть угля остается невыработанной и поддерживает кровлю. Этот уголь и представляет собой «столбы». Когда вся лава пройдена, забойщик медленно отступает назад, постепенно подрубая «столбы», так что вслед за ним происходят обвалы кровли. Работа эта очень опасная. Забойщик, подрубая столбы, должен непрерывно прислушиваться к треску кровли над головой, чтобы успеть вовремя убежать. Но иной раз он сам задерживается, чтобы прихватить, например, инструмент; впрочем, бывает, что обвал происходит совершенно неожиданно. В этих случаях жертву катастрофы почти никогда не откапывают; ведь нельзя отрицать, что человек, погребенный в недрах горы, зарыт так же надежно, как если бы угольная компания устроила ему похороны на кладбище.

Один из рабочих шахты № 2 погиб таким образом. Убегая, он упал, и его засыпало по пояс. Пока спасательная бригада откапывала несчастного, врач поддерживал его уколами опиума. Хал узнал о катастрофе, когда шахтер уже лежал на досках, покрытый старыми мешками. Хал обратил внимание, что люди проходят мимо, избегая глядеть на покойника. Подымаясь в клети после работы, Хал спросил у своего друга коногона Мадвика, что случилось, и тот ответил:

— Из Литвы парень — придавило его.

И все. Никто не знал погибшего, и некому было его пожалеть.

Майк Сикориа, который работал неподалеку, помогал откапывать жертву. Негр — подручный Майка — так спешил оттащить в сторону какой-то обломок кровли, что размозжил себе руку и по крайней мере на месяц потерял трудоспособность. На своем ломаном английском языке Майк рассказал об этом Халу. Ох, как подмяло негра, как он стонал, глаза у него прямо-таки на лоб лезли от боли! Слава богу еще, что он молодой и у него нет семьи.

Хал спросил, что будут делать с покойником, и Майк ответил, что похороны — завтра утром. У Компании отведен участок под кладбище вон там, на горе.

— Разве не будет следствия? — удивился Хал.

— Какое еще следствие? — переспросил Майк. — Что это такое?

— Ну, должен же следователь осмотреть тело!

Старый словак пожал сутулыми плечами. Может быть, и существует в этих краях какой-то следователь, во всяком случае он первый раз об этом слышит. А уж он-то поработал на многих шахтах и видел много таких смертей!

— Положат в ящик и закопают в землю, — пояснил он.

— Неужели без священника?

— Священник-то далеко!

Впоследствии Хал узнал от людей, владеющих английским языком, что следователь все же иногда появлялся в поселке. В этих случаях он сколачивал комиссию. В нее входили: начальник шахтной охраны Джефф Коттон, служащий из магазина Компании галицийский еврей Предович, один-два конторщика из шахтоуправления да несколько мексиканских рабочих, которые понятия не имели, о чем идет речь. Комиссия осматривала тело, допрашивала нескольких случайных людей, а затем писала заключение: «Мы обнаружили, что такой-то погиб во время обвала, происшедшего по его собственной вине». (В одном случае прибавлена была живописная подробность: «Родственников никаких, и чертовски мало друзей!»)

За эту услугу следователь получал плату, а Компания взамен — официальное заключение на случай, если какой-нибудь иностранный консул вздумает предъявить иск за убытки. Угольная компания так крепко держала власть в своих руках, что в Северной Долине никто еще никогда ничего не взыскал с нее за увечье или за смерть кормильца. Больше того, во всей округе за двадцать три года не было возбуждено ни одного иска против шахтовладельцев.

Несчастный случай с молодым литовцем имел большое значение для Хала, так как он получил возможность близко познакомиться с трудом забойщика. Старый Майк, оставшись без подручного, предложил его место Халу. Работать подручным было выгоднее, чем коногоном: за это платили два доллара в день.

— А мастер разве позволит мне перейти?

— Дашь ему десятку, позволит, — сказал Майк.

— К сожалению, у меня нет десятки.

— Ну, тогда талон на десять долларов, — посоветовал старик.

— Они берут взятки даже талонами на магазин! — рассмеялся Хал.

— А то нет!

— А если я начну плохо обращаться с мулами? Ему придется отпустить меня и без взятки.

— Черта с два! — возразил Майк. — Если ты его разозлишь, он отведет нам плохой участок, и это нам обойдется десять долларов в неделю. Нет уж, сударь, лучше поднести ему стаканчик, похвали его, скажи, что он хороший парень, пусть ему будет приятно! Обработай его, ты же говоришь по-американски!


21

Хал обрадовался случаю ближе познакомиться со своим начальником. Алек Стоун был ростом в шесть футов, и все остальное у него соответствовало — ручищи, как два заплывших жиром окорока, обладали колоссальной силой. Он научился управлять людьми на сахарной плантации в Луизиане — и этим объяснялось многое. Подобно режиссеру, который, забывая, что у актеров есть фамилии, называет их именами персонажей пьесы, Стоун обращался к рабочим, помня только их национальность: «Валяй, поляк, грузи вагонетку!», «Эй, япошка, тащи сюда вон тот инструмент!», «Заткнись ты, даго, и принимайся за работу, не то, честное слово, я раздеру на тебе штаны!»

Хал однажды был свидетелем спора о том, кто обязан таскать бревна. На земле лежала огромная поперечная пила с ручками на обоих концах. Стоун схватил ее и начал размахивать, как палашом, под самым носом у щуплого чеха-шахтера. «Грузи бревна, чешская рожа, или я распилю тебя самого на куски!» Испуганный чех пятился назад, а Стоун наступал на него. Наконец чех оказался прижатым вплотную к стене, а перед его носом моталась взад и вперед пила. «Распилю тебя на куски, чешская рожа! Фарш из тебя сделаю!» — орал Стоун. Когда, наконец, начальник оставил его в покое, щуплый чех опрометью бросился грузить бревна.

Но больше всего удивляло Хала то, что Стоун сохранял при этом изрядную долю добродушия. Вряд ли он хоть один раз из тысячи привел в исполнение свои кровавые угрозы, а закончив очередную тираду, обычно, как это ни странно, разражался смехом; причем и рабочий, на которого обрушивал он свой гнев, улыбался ему в ответ, не замедляя, конечно, темпа работы. После эпизода с пилой Стоун заметил, что Хал наблюдает за ним, и отпустил такую фразу:

— Вот учись, как надо обращаться с этой швалью.

Хал счел это данью своему американскому происхождению и почувствовал себя польщенным.

Вечером, после беседы с Майком. Хал решил поговорить со Стоуном. Он нашел своего начальника дома. Тот сидел у себя на террасе, положив ноги на перила.

— Мистер Стоун, — сказал Хал, — у меня к вам просьба.

— Валяй, дружок, в чем дело?

— Пойдемте в пивную, выпьем по стаканчику, а?

— Видно, тебе чего-то надо! Но только меня, дружок, подкупить трудно!

Тем не менее Стоун убрал ноги с перил, вытряхнул пепел из трубки и вышел к Халу.

— Мистер Стоун, — сказал Хал, когда они зашагали по улице, — мне хочется перейти на другую работу.

— А почему? Мулы осточертели?

— Нет, сэр, но я узнал о лучшей работе. Помощник Майка Сикориа заболел, и я хотел бы занять его место, если вы не возражаете.

— Что ты, малый! Это же работа для черномазого! Не боишься разве занять место черномазого?

— А чего бояться, сэр?

— Разве ты не знаешь, что эта дурная примета?

— Ничего, мне лишь бы получать его плату.

— Нет, — решительно сказал начальник, — ходи за мулами!. Ты у меня хороший работник, и я не хочу тебя терять. Поработай еще маленько, и я дам тебе прибавку. А полезешь в забой, первое, что тебя ждет, — это хороший обвал прямо на голову, и никакие негритянские деньги тебе впрок не пойдут.

Они дошли до пивной. Хал заметил, что при их появлении там воцарилась тишина; все кланялись и смотрели на них. Приятно, когда тебя встречают в компании с начальством!

О'Каллахен — владелец пивной — подбежал к ним с самой разлюбезной улыбкой и сел рядом. Хал заказал виски.

— Нет уж, ты оставайся на своем месте, — снова заговорил Стоун. — Научись обуздывать мулов, а потом я тебя сделаю начальником, будешь обуздывать людей.

Кое-кто из присутствующих захихикал. Начальник налил себе виски и поставил стакан на стойку.

— Шутки в сторону, — сказал он громко, чтобы каждый мог услышать. — Я это по своему опыту знаю. Меня, бывало, предупреждают: «Ради бога, не говорите так с черномазыми, а то они ночью ваш дом подожгут». А я на это отвечал: «Если негра баловать, будешь потом всю жизнь нянчиться с испорченным негром!» И с неграми у меня всегда такой разговор: «Эй, черномазый, ты своих фокусов не выкидывай, не то я спущу с тебя штаны». Они понимают, что я джентльмен, и работают как следует.

— Еще стаканчик? — предложил Хал.

По мере того как начальник хмелел, он становился все более общительным и продолжал рассказывать о неграх. На сахарных плантациях в разгар сезона негры работают по двадцать часов в сутки. Если кто-нибудь из них пытается уклониться от этого, его подвергают аресту за сквернословие или за игру в кости и заставляют работать уже бесплатно, как арестанта. Стоун рассказал, как один такой «жеребец» предстал перед мировым судьей по обвинению в том, что он «косоглазый». За такое преступление его присудили к принудительным работам сроком на два месяца. Этот анекдот очень понравился посетителям пивной, у которых расовый антагонизм был, очевидно, сильнее классовой солидарности.

Был уже поздний час, когда начальник с Халом вышли из пивной. Начальник выглядел весьма ласковым.

— Мистер Стоун, — заговорил Хал, — простите, что я надоедаю, но мне очень хочется побольше зарабатывать. Если вы согласитесь дать мне место подручного, я буду счастлив поделиться с вами.

— Поделиться со мной? То есть как это?

Хал насторожился. Если бы Майк так твердо не заверил его в продажности Стоуна, можно было бы ожидать, что могучий кулак начальника собьет сейчас его с ног.

— На той работе платят на пятнадцать долларов больше. Наличных у меня сейчас нет, но, может, вы согласитесь забрать товаров в лавке за мой счет на десять долларов.

Несколько шагов они прошли молча. Наконец Стоун заговорил:

— Вот что я тебе скажу. Этот старый словак вечно всем недоволен, это один из тех типов, которые думают, что могли бы управлять шахтой, только пусти их. Так вот, если ты наслушаешься его речей и вздумаешь прийти ко мне скандалить, клянусь богом…

— Что вы, сэр! — живо перебил его Хал. — Уж я для вас потружусь — заставлю его заткнуться. И если вы желаете, я присмотрюсь, с кем он ведет разговорчики, и про всех этих смутьянов буду вам докладывать.

— Вот это дело, — быстро согласился начальник. — Действуй, а я буду тебя иметь в виду и помогу продвинуться. Ты не думай, что я этого старика боюсь, но когда у тебя почти пятьсот человек чужеземного сброда, из которых один анархисты, другие болгары и черногорцы, что вечно дрались между собой в своей стране…

— Понимаю, — подсказал Хал, — за ними надо наблюдать.

— А как же! — воскликнул начальник. — Кстати, когда будешь говорить приказчику в магазине про эти пятнадцать долларов, скажи, что проиграл мне их в покер.

— Я ведь сказал: десять долларов, — поспешно заметил Хал.

— Да, я слышал, — ответил начальник, — но я-то говорю пятнадцать.


22

Хал был рад, что теперь он станет настоящим шахтером. В течение долгого времени он рисовал себе это в уме, но, как часто случается, первое соприкосновение с действительностью стерло картину, созданную воображением. Вернее сказать, пропала даже способность воображать. Хал понял, что на борьбу с жестокими пытками уходит весь запас его энергии — и физической и умственной. Если бы раньше кто-нибудь рассказал ему, как ужасно работать в забое высотой в пять футов, он бы не поверил. Это было похоже на страшные орудия пытки — «железную деву» и «ошейник с шипами», которые показывают в старинных европейских замках. У Хала так горела спина, будто по ней водили раскаленными утюгами. Каждый сустав, каждый мускул вопил от боли. Он забывал, что над ним нависает уступчатая кровля, и все время ударялся об нее. Лоб его покрылся ссадинами и кровоподтеками, голова раскалывалась от боли, в глазах мелькали темные пятна. В отчаянии он падал на землю, а старый Майк только посмеивался:

— Понимаю. Ты как мул, которого в первый раз запрягли. Ничего, привыкнешь!

Халу вспоминались натертые сбруей большие плотные мозоли на боках у его бывших подопечных. «Что ж, — думал он, — ведь правда, первый раз запрягли».

Просто удивительно, сколько существует способов зашибить и исцарапать руки, нагружая вагонетку! Хал надел перчатки, но они изорвались в один день. А газ и пороховой дым — как они душили! А как невыносимо жгло в глазах от пыли и скудного освещения! Нельзя было даже потереть воспаленные глаза, потому что руки были покрыты черной пылью. Разве мог кто-нибудь со стороны представить себе эти мучения, например, дамы, путешествующие в мягких вагонах или отдыхающие в шезлонгах на палубе парохода, плывущего по ослепительно синим тропическим морям?

Старый Майк относился хорошо к новому подручному. За сорок лет труда в шахте спина Майка сгорбилась, руки загрубели, и он мог работать за двоих, развлекая вдобавок своего нового друга всякими россказнями. Старик имел привычку неустанно болтать, как ребенок: он разговаривал со своим помощником, с самим собой, и даже с инструментами. Он ругал свои инструменты непотребными, устрашающими словами, сохраняя при этом дружеский, добродушный тон. «Бей, сукин сын!» — приказывал он своему обушку, а вагонетке говорил: «Пожалуй сюда, потаскуха!» На глыбу угля он ворчал: «Вылезай, черный дьявол, тебя тут ждут!» Хала он добросовестно учил шахтерской работе, рассказывал ему, какие бывают удачи и беды. Но самой больной его темой было жульничество, окружающее углекопов; он проклинал «Всеобщую Топливную компанию», ее десятников и управляющих, старших служащих, директоров и пайщиков и такое устройство мира в целом, которое допускало существование этой преступной организации.

Когда наступал полдень, Хал лежал на спине, не в силах даже приняться за еду. Старый Майк сидел с ним рядом и жевал свой завтрак. Обильная растительность на его лице сходилась клинышком под подбородком, и во время еды он — был удивительно похож на старого козла. Но какая это была славная, заботливая душа! Майк все пытался соблазнить своего подручного ломтиком сыра или глотком холодного кофе, веря в их целебные свойства: разве можно поддерживать пары в котлах, если не подбрасывать уголь в топку! Когда ему все же не удалось уговорить Хала поесть, он развлекал его рассказами о шахтерской жизни в Америке и России. Он очень гордился тем, что его подручный — американец, и старался изо всех сил облегчить Халу работу, лишь бы тот не сбежал.

И Хал не сбежал; но после смены он поднимался наверх такой измученный, что иногда засыпал в клети. Засыпал он и за ужином, а потом, дойдя до своего закутка, валился, как бревно, на койку. А какое мучение вставать до рассвета и, с трудом стряхивая с себя сон, шевелить хрустящими суставами; какая резь в глазах, как болят от волдырей и язв руки!

Прошла целая неделя, прежде чем наступила первая передышка, но привыкнуть к этой жизни Хал так и не сумел. Разве можно, работая как вол, сохранять живость ума, любознательность, тонкость чувств; разве можно при таком труде думать об интересных приключениях, не превратиться в автомат? Халу приходилось не раз слышать презрительное выражение «инертность масс». Он сам удивлялся этой инертности. Но теперь он ничему не удивлялся, так как многое познал на собственном опыте. Найдешь ли ты мужество дать отпор начальнику, когда все твое тело онемело от усталости? Как осознать, в чем заключаются твои права, где найти силы, чтобы решительно отстаивать их, если физическая усталость парализует не только твое тело, но и мозг?

Хал явился сюда, как человек, который выходит на палубу корабля, чтобы посмотреть на бурю в открытом океане. В этой пучине нищеты, невежества и горя видны были обращенные к небу страдальческие лица, истерзанные тела, заломленные руки; в ушах стояли их стоны, на щеки падали брызги их кровавых слез. Сознание, что сам он может, когда захочет, спастись отсюда бегством, уже не утешало Хала, настолько глубоко успел он погрузиться в эту пучину. А ведь он-то мог себе сказать: «Все это мрачно, все это ужасно, но — слава богу — стоит мне лишь захотеть, и я уйду отсюда, вернусь в теплую, светлую кают-компанию и буду журить своих спутников за то, что они пропустили живописнейшее зрелище, прошли мимо весьма интересных жизненных явлений!»


23

В эти мучительные дни Хал не заходил к Красной Мари, но как-то вечером она сама пришла к Минетти проведать прихворнувшего малыша и принесла ему чашечку молочного киселя. К мужчинам, особенно к дельцам, Хал проявлял известную подозрительность, но в отношении женщин он был простаком. Ему, например, не показалось странным, что ирландская девушка, обремененная семейными заботами, приходит ухаживать за больным итальянским младенцем. Он не подумал, что в поселке ведь полным-полно хворых ирландских ребятишек, которым Мэри могла бы отнести свой молочный кисель. И когда он заметил удивление Розы, которая до сих пор не была знакома с Мэри, то приписал это лишь трогательному чувству благодарности, свойственному беднякам.

Собственно говоря, все женщины столь различны и количество применяемых ими уловок столь велико, что на их изучение у мужчины не хватает времени. Халу случалось наблюдать девушек — фабричных работниц, которые крикливо одевались, «стреляли глазками» и неустанно хихикали, чтобы привлечь внимание представителей сильного пола; ему был хорошо знаком и тип светской барышни, достигающей той же цели более тонкими и обольстительными способами. Но есть, значит, еще и третья порода — девушки, которые качают на руках итальянских младенцев, называют их ирландскими ласкательными именами и кормят киселем с ложечки? Для Хала это было новостью, и он невольно залюбовался Красной Мэри — кельтской мадонной с сицилийским младенцем на руках!

Он заметил, что на ней все то же синее ситцевое платье с заплатой на плече. При всей своей наивности, Хал понимал, какую роль в жизни женщины играет одежда. У него закралось было подозрение, что весь гардероб Мэри состоит из одного этого ситцевого платья, но видя, что при каждой встрече оно имеет свежевыстиранный вид, Хал решил, что в гардеробе девушки есть по крайней мере еще одно в запасе. Так или иначе, Мэри хрустела накрахмаленным ситцем и держалась весьма оживленно, как обещала Халу; весело шутила и болтала, точь-в-точь как любая богатая красотка, которая пудрится и наряжается, собираясь на бал. Во время прежних встреч с этим интересным юношей она, наверно, отпугнула его своим мрачным и недовольным видом; может, ей удастся завладеть им, если она будет женственной и веселой?

Она подразнивала его: что такое, шишка на голове, весь скрюченный, постарел на десять лет? Последнему Хал с готовностью поверил. И ей казалось смешным, что он работает под начальством словака — позор, да и только! Эта шутка понравилась всему семейству Минетти, особенно Джерри Маленькому, который любил посмеяться. В свою очередь мальчик рассказал Мэри, что за честь стать подручным у словака Джо Смиту пришлось уплатить начальнику пятнадцать долларов, да еще поставить ему выпивку у О'Каллахена. Джерри рассказал ей также, что Майк Сикориа прозвал Джо своим необъезженным мулом. И Джерри Маленький всем этим недоволен, потому что прежде Джо учил его разным интересным играм, а теперь не хочет с ним играть, теперь он такой сердитый! Джо, бывало, поет ему веселые песенки. Вот эту, например, где такие слова: «Под орехом густым мы поем и свистим». Видела ли Мэри когда-нибудь густой орех? Он думает без конца и никак не может себе представить, что это за дерево, на что оно похоже?

Черноглазый итальянский пострел ревниво наблюдал, как Мэри кормит маленького, и когда ему тоже дали две-три ложечки киселя, он широко раскрывал рот, а потом облизывал губы. Ох, как вкусно!

Но вот киселя уже не осталось, и Джерри Маленький перевел взгляд на блестящие волосы гостьи, уложенные короной вокруг головы.

— У вас всегда такие волосы? — спросил он.

Хал и Мэри расхохотались, а Роза цыкнула на мальчишку:

— Ну и ребенок, вечно что-нибудь такое скажет!

— Всегда! — ответила Мэри. — Ты думал, я их крашу?

— Да нет, — сказал Джерри Маленький. — Но только они у вас такие красивые и новые! Правда? — И он вопросительно посмотрел на Хала.

— Совершенно верно! — подтвердил Хал и добавил: — Не стесняйся, говори! Девушки любят комплименты.

— Комплименты? — как эхо, повторил Джерри Маленький. — А что это такое?

— Неужели не знаешь? — удивился Хал. — Это когда говорят девушке, что волосы у нее как утреннее солнце, глаза как вечерние сумерки, а вся она точно дикая роза на горной вершине.

— Вот как? — недоверчиво произнес маленький итальянец. — Ну, все равно, кисель она делает очень хороший!


24

Настало время прощаться, и Хал, морщась от боли, поднялся, чтобы проводить Мэри домой. Она внимательно посмотрела на него и только сейчас поняла, как он страдает. По дороге она спросила:

— Зачем вы взялись за такую работу, если можно было без нее обойтись?..

— Но должен же я зарабатывать себе на жизнь!

— Не обязательно таким трудом. Умный молодой человек, американец…

— Видите ли, мне было интересно познакомиться с шахтерской жизнью.

— Вот вы и познакомились, теперь можете уехать.

— Ничего со мной не случится, если я еще поработаю.

— Неужели? Откуда вы это знаете? В любой день вас могут вынести ногами вперед!

Куда девалось теперь ее «светское оживление»? Голос Мэри был полон горечи, как всегда, когда она заговаривала о Северной Долине.

— Я знаю, что говорю, Джо Смит. Разве я не потеряла здесь двух братьев? Таких хороших мальчиков во всем мире не сыщешь! Я видела и других ребят. Они шли в шахту со смехом, а оттуда их потом выносили мертвыми. Или искалеченными — это даже страшнее для рабочего человека! Иногда по утрам меня тянет пойти стать у входа в шахту и закричать: «Вернитесь! Сегодня же уходите в город! Голодайте, если придется, просите милостыню, но найдите себе другую работу, только не эту, не эту!»

Ее голос стал громче, и в нем звучал страстный протест, но тут ворвалась новая нота — какой-то личной заинтересованности и страха:

— А теперь еще хуже, потому что здесь появились вы, Джо. Мне страшно видеть, что и вас затягивает шахтерская жизнь! Такой молодой, сильный, совсем не похожий ни на кого из здешних! Уходите, Джо, бегите отсюда, пока не поздно!

Он был потрясен страстностью ее слов.

— Обо мне не беспокойтесь, Мэри, — сказал он. — Ничего со мной не случится. Поработаю еще немного и уеду.

Дорога была в ухабах, и он держал ее под руку. Почувствовав, что она дрожит, он быстро добавил:

— Не мне нужно бежать отсюда, а вам, Мэри. Вы ненавидете эти места, жизнь здесь — мучение для вас. Неужели вы никогда не подумывали уехать?

Она не сразу ответила. Но когда заговорила снова, то возбуждение уже улеглось, и в голосе ее — вялом и однотонном — звучало отчаяние:

— Стоит ли думать обо мне? Для меня выхода нет — для нищих девушек вообще нет выхода. Я пыталась что-то сделать, но это все равно, что биться головой об стену. Я даже не могу накопить на железнодорожный билет. А уж как я старалась! Два года подряд копила. И знаете, сколько накопила? Семь долларов. Всего-навсего — за два года! Да разве что накопишь в таком месте, где на каждом шагу у тебя разрывается сердце! Презирай не презирай их за трусость, но как не поможешь женщине, у которой муж погиб, а ее с детьми посреди зимы выставили на улицу?

— Слишком вы добрая, Мэри.

— Нет, нет, не в этом дело. Разве я могу уехать и бросить братишку и сестру, которым я нужна?

— Но вы же будете зарабатывать и присылать им деньги!

— Я и здесь кое-что зарабатываю. Меня нанимают иногда убирать, а иногда сиделкой к больным.

— Но в другом месте вы сможете зарабатывать больше!

— Я могу получить работу в ресторане: это семь-восемь долларов в неделю, но тогда мне придется больше тратить на себя, а то, что я им пришлю, они здесь растратят без толку. Я могла бы поступить прислугой и работать по четырнадцать часов в день. Но, поймите, Джо, я не хочу еще больше закабаляться! Я хочу чего-нибудь красивого, своего собственного! — Она внезапно взмахнула, руками, словно ей не хватало воздуха. — О, я хочу красивой, чистой жизни!

Хал снова почувствовал, что она дрожит, и, так как дорога была неровная, он — движимый сочувствием — поддержал свою спутницу за талию. В том мире, где царят праздность и довольство, такое внимание к спутнице вполне уместно, и он даже не задумался, подходит ли это в обращении с дочерью шахтера. Но когда Хал прижал ее к себе, он почувствовал приглушенное рыдание.

— Мэри! — шепнул он, останавливаясь. Почти не сознавая, что делает, Хал обнял ее другой рукой и ощутил ее горячее дыхание на своей щеке; она вся задрожала в его объятиях.

— Джо! Джо! — шептала она. — Увезите меня отсюда!

Душистый цветок, роза шахтерского поселка, она тронула Хала до глубины души. Тропа любовных наслаждений расстилалась перед ним в эту лунную летнюю ночь, и здесь рождались такие же чувства, как и в роскошных садах богачей. Но прошло несколько минут, и холодный страх отрезвил Хала. Там, дома, его ждет другая девушка. А кроме того, ведь он же решил, приехав сюда, найти способ отплатить беднякам за те преимущества, которые он получил в жизни: за свое образование, за независимость. Совесть запрещала ему быть хищником по отношению к этим людям. Хватит с них Джеффов Коттонов!

— Мэри, — печально сказал он, — мы не должны этого делать.

— Почему?

— Потому что я не свободен. Есть другая.

Она вздрогнула, но не оттолкнула его. Только спросила едва слышно:

— Где она?

— Дома, ждет меня.

— Почему вы мне сразу не сказали?

— Сам не знаю.

В этот миг Хал сообразил, что у Мэри есть основания для обиды. По нехитрым понятиям ее круга, он зашел достаточно далеко в своих отношениях с ней: они гуляли вдвоем — и люди это видели; он считался ее «ухажером». Он заводил разговоры о ее жизни, требуя, чтобы она делилась с ним своими переживаниями. Беднякам не понятны такие тонкости, как интеллектуальный интерес, платоническая дружба и праздное волокитство!

— Простите меня, Мэри, — сказал Хал.

Мэри ничего не ответила; подавив рыдание, она медленно высвободилась из его объятий. Он боролся с желанием снова прижать ее к себе. Как хороша она собой, как много в ней жизни, как хочется ей счастья!

Но он держал себя в узде и больше уже не прикасался к ней, лишь смиренно попросил:

— Мэри, мы ведь можем остаться друзьями, правда? Поверьте, мне очень, очень жаль…

Но жалости к себе она не терпела.

— Ладно, ничего, — сказала она. — Я понадеялась, что смогу вырваться отсюда. Вот чего я ждала от вас!


25

Хал обещал Алеку Стоуну заниматься слежкой за шахтерами. Однажды вечером начальник остановил его на улице и спросил, не собрал ли он каких-нибудь полезных сведений. Халу захотелось подшутить над ним.

— Майк Сикориа — человек безобидный, — сказал он. — Любит пошуметь, ему бы только найти слушателя, больше ничего не надо. Старый он, вот и ворчит. Но есть тут другой субъект, к которому, по-моему, стоит приглядеться.

— Кто ж это такой? — спросил Стоун.

— Я фамилию не знаю. А зовут его Гас. Он работает у клети. Краснолицый такой.

— Знаю! — сказал Стоун. — Гас Деркинг.

— Вот, вот! Он все старался вызвать меня на разговор о профсоюзе. Вечно пристает с этим. По-моему, он один из смутьянов.

— Ладно, — сказал начальник. — Я за ним послежу.

— Только не говорите, что это я сказал, — забеспокоился Хал.

— Нет, нет… Что ты! — Легкая улыбка появилась на лице Стоуна.

Хал ушел, тоже посмеиваясь про себя. Дело в том, что Мадвик указал Халу на краснолицего Гаса, как на одного из хозяйских «стукачей».

Разоблачение осведомителей было весьма сложной задачей, и в иных случаях не сразу можно было догадаться, с кем имеешь дело. Однажды в воскресенье утром Хал пошел на прогулку в горы. По дороге к нему присоединился незнакомый парень, который очень быстро перевел разговор на условия труда в Северной Долине. Он сказал, что живет здесь около недели, но успел заметить, как возмущаются рабочие проделками в весовой. Сам он не имеет прямого отношения к добыче угля, вопрос о недовешивании лично его не касается, но ему интересно было бы услышать мнение Хала.

В мозгу Хала немедленно возник вопрос, действительно ли перед ним рабочий, или это шпион, подосланный Алеком Стоуном, чтобы проверить другого шпиона. Спутник Хала был американец и производил впечатление развитого человека, и оба эти обстоятельства вызывали подозрение, ибо, как правило, Компания вербовала рабочих из эмигрантов, чья родина была где-то «к востоку от Суэца».

Хал решил быть начеку. По его мнению, сказал он, условия труда тут ничуть не хуже, чем в других местах. За какую работу ни возьмись, везде слышишь жалобы!

— Так-то так, — сказал незнакомец, — но на угольных шахтах рабочим особенно плохо. Может, это потому, что они расположены в такой глуши, да еще потому, что здесь все решительно принадлежит хозяевам.

— А вам где случалось бывать? — спросил Хал, надеясь поймать парня в ловушку.

Но тот дал прямой ответ: он работал не то в пяти, не то в шести местах. В Матео с него брали доллар в месяц за баню, но там хватало воды только на первых трех посетителей, — для всех остальных рабочих имелся общий бассейн — такая вонючая яма, что даже трудно себе представить. В «Пайн-крнк» (при одном упоминании этого места у Хала замерло сердце), итак в «Пайн-крик» он квартировал у своего начальника, но крыша в доме текла и все его вещи заплесневели и начали гнить. Так эту крышу и не починили, но когда он переехал на другую квартиру, начальник выгнал его с работы. В Ист-Ридже он с несколькими товарищами снял двухкомнатную лачугу, и они все стали питаться дома, хотя мешок картофеля в лавке Компании стоил полтора доллара, а фунт сахара — одиннадцать центов. Так они жили, пока однажды не испортился водопровод и не выяснилось, что вода, за которую Компания ежемесячно взимает по доллару с человека, накачивается со дна шахты, куда сваливают навоз из конюшни и содержимое уборных.

Хал не давал втянуть себя в разговор. Он только покачал головой и заметил, что все это, конечно, очень плохо, но таков уж удел рабочего. Он, например, не представляет себе, чем тут можно помочь. Вскоре они повернули к поселку. Спутник Хала, видимо, был озадачен, а сам Хал чувствовал себя как читатель детективного романа, который познакомился пока только с первой главой. Кто этот неизвестный парень — убийца или герой? Чтобы узнать это, надо дочитать книгу до конца.


26

Хал не выпускал своего нового знакомого из поля зрения, а тот все время вступал в разговоры с рабочими. Вскоре он завел знакомство с Майком Сикориа, который не испугался бы самого дьявола, лишь бы получить возможность поворчать. Хал решил, что пора что-то предпринять по этому поводу.

Первым делом Хал обратился к своему приятелю Джерри, считая, что тот, будучи радикалом, наверное, держит в запасе пробный камень для испытания незнакомцев. Джерри поговорил с новичком в обеденный перерыв, но, вернувшись, признался, что так ничего и не выяснил. Либо это агитатор, явившийся сюда, чтобы поднять народ, либо шпик, подосланный Компанией. Оставался один способ вывести незнакомца на чистую воду: надо, чтобы кто-нибудь откровенно поговорил с ним о порядках на шахте, а потом посмотреть, что приключится с этим храбрецом.

После некоторого колебания Хал обрек себя на роль жертвы. В нем вновь пробудилась страсть к приключениям, усыпленная на время тяжким трудом в забое. Таинственный незнакомец забирался в новые недра — в недра человеческих душ: хорошо. Хал начнет проходку ему навстречу и, может быть, сумеет подорвать его собственной взрывчаткой. Отваживаясь на этот опыт. Хал рисковал меньше, чем другие: меньше, например, чем маленькая миссис Дэйвид, которая успела впустить этого незнакомца в свой дом и признаться ему, что ее муж когда-то состоял членом самой революционной из всех шахтерских организаций — «Южно-Уэльской федерации».

Итак, в следующее воскресенье Хал пригласил незнакомца на прогулку. Тот было отказался, но все же пошел, когда Хал сказал, что хочет с ним поговорить. Карабкаясь вверх по крутому склону, Хал приступил к делу:

— Я обдумал то, что вы мне рассказали о жизни шахтеров, и пришел к выводу, что нам в Северной Долине необходима хорошая встряска.

— Неужели? — спросил его спутник.

— Когда я впервые приехал сюда, я думал, что народ здесь просто любит поворчать. Но теперь я многое повидал своими глазами и убедился, что здесь страшно обсчитывают рабочих. Никому, например, не записывают полного веса — разве только нескольким любимчикам. Это я знаю точно, потому что произвел для проверки опыт со своим напарником. Один раз мы погрузили очень мало угля в вагонетку и нам записали восемнадцать центнеров, в другой раз мы грузили плотно, с верхом, так что наложили почти вдвое больше угля, но нам записали всего-навсего двадцать два. И ничем их не прошибешь, хотя каждый знает, что в больших вагонетках умещается две-три тонны.

— Да, это, пожалуй, верно, — подтвердил его спутник.

— А если у вас найдут хоть осколочек пустой породы, вам наверняка запишут «два нуля». А иногда они просто заявляют, что нашли пустую породу, хотя это и неправда. Ведь нет такого закона, который заставил бы их приводить доказательства…

— Нет, конечно.

— И вот что получается: вам внушают, что расценка — пятьдесят пять за тонну, но тишком платят по тридцать пять. А вчера с меня содрали в лавке Угольной компании полтора доллара за синий комбинезон, которому в Педро красная цена — шестьдесят центов!

— Но знаете, — возразил собеседник Хала, — ведь доставка товаров сюда стоит дорого!

Постепенно Хал убедился, что роли переменились, и теперь держался осторожно уже не он, Хал, а этот таинственный человек. Неожиданная речь Хала в защиту интересов рабочих не произвела на собеседника должного впечатления.

Итак, карьера сыщика окончательно не удалась Халу. ' — Ну, приятель, выкладывай свои карты! — воскликнул он.

— Мои карты? — спокойно переспросил приезжий. — Как это понимать?

— А так понимать — говори, зачем здесь околачиваешься?

— Чтобы заработать свои два доллара в день, как и ты.

Хал расхохотался.

— Мы как две подводные лодки, которые охотятся друг за другом под водой. Я думаю, нам пора подняться наверх и вступить в открытый бой.

Это сравнение, видимо, понравилось противнику.

— Что ж, давай ты первый! — сказал он, правда без улыбки. Его спокойные голубые глаза очень серьезно глядели на Хала.

— Хорошо, — сказал Хал, — моя история проста. Я не беглый каторжник и не шпион Компании, как ты, возможно, заподозрил. Я и не потомственный шахтер. Дело в том, что у меня есть брат и друзья, которые возомнили себя знатоками угольной промышленности. Их рассуждения раздражали меня — и я приехал сюда, чтобы увидеть все собственными глазами. Вот и все. Впрочем, добавлю еще одно: это оказалось интереснее, чем я предполагал; поэтому я решил задержаться здесь на некоторое время, если только ты не окажешься осведомителем.

Второй продолжал идти молча, словно взвешивая слова Хала.

— Это не такая уж простая история! — промолвил он, наконец.

— Пожалуй, — отозвался Хал. — Но тем не менее это чистая правда.

— Что ж, — сказал его спутник. — Я рискну поверить. Чтобы достичь какого-нибудь результата, я должен кому-то довериться. Я выбрал тебя, потому что ты мне понравился. — Он еще раз испытующе поглядел на Хала. — Обманщик так не улыбается. Но ты молод, поэтому позволь тебе напомнить, что в таких местах надо соблюдать конспирацию.

— Обещаю молчать, как рыба, — сказал Хал. Тогда его собеседник отстегнул кармашек на рубашке и вытащил документ, удостоверяющий, что по поручению Союза горнорабочих — всеамериканского шахтерского объединения — Томас Олсен является организатором горнорабочих.


27

Хал был настолько поражен, что застыл на месте и во все глаза глядел на Олсена. Ему уши прожужжали про всякого рода «вредителей» на шахтах, но до сих пор он видел только тех, кого подсылают хозяева, чтобы вредить рабочим. И вдруг — перед ним настоящий профсоюзный организатор! Джерри уже высказывал такое предположение, но Халу не верилось. Профсоюзный организатор казался ему какой-то мифической фигурой; о нем тайно шепчутся шахтеры, его проклинают хозяева и все их прихвостни, а также друзья Хала в его родном городе. Предатель, подстрекатель к бунту, безответственный крикун, возбуждающий в людях слепые, опасные страсти! Всю жизнь Халу приходилось слышать такие разговоры, и потому сейчас он почувствовал недоверие к новому знакомому. Как тот безногий стрелочник, пустивший его переночевать после избиения в «Пайн-крик», он хотел сказать; «Только не смей болтать со мной о профсоюзе!»

Заметив состояние Хала, Олсен горько усмехнулся:

— Ты выразил надежду, что я не шпик; я в свою очередь тоже надеюсь, что и ты не этого сорта.

На это Хал удачно ответил:

— Я уже раз был принят за профсоюзного организатора! — И он похлопал себя по пострадавшему месту.

Собеседник сказал со смехом:

— Отделался только тем, что тебя побили? Ну, тебе повезло. А вот недавно в Алабаме одного из наших вымазали дегтем и вываляли в перьях!

Лицо Хала омрачилось, но потом он рассмеялся:

— Я вспомнил своего брата и его приятелей. Что бы они сказали, если б я вернулся домой из «Пайн-крик» вымазанный дегтем и вывалянный в перьях!

— Вероятно, сказали бы, что так тебе и надо.

— Вот именно! У них на все одна мерка: если что у тебя не ладится, пеняй на себя. «Америка дает всем равные возможности!»

— Кстати, заметь, — сказал Олсеи, — чем больше у человека материальных преимуществ, тем громче кричит он про эти равные возможности для всех.

У Хала уже зарождалось товарищеское чувство к этому незнакомцу, который был способен так хорошо понимать, из-за чего бывает семейный разлад. Давно уже Хал не общался ни с кем, кроме здешних жителей, и разговор с этим человеком подействовал на него благотворно. Он вспомнил, как лежал под дождем избитый и благословлял судьбу, что он не тот, за кого принимали его охранники. Теперь его заинтересовала психология профсоюзного организатора. Да, нужно иметь твердые убеждения, чтобы работать на этом поприще!

Последнее он высказал вслух, и Олсен ответил:

— В любой момент готов уступить тебе свои доходы, если возьмешься вместо меня за это дело! Но знаешь, самое страшное — не то, что нас бьют и гонят отовсюду; ваша главная беда — не полиция, не шпики и не черные списки. Беда наша в самих людях, которым мы стараемся помочь! Задумывался ли ты над тем, как трудно разъяснить что-нибудь рабочим, говорящим на двадцати различных языках?

— Еще бы! — сказал Хал. — Я даже не знаю, как ты за это берешься.

— Что поделать? Находим толмача, хотя нередко оказывается, что это хозяйский шпион. А то бывает, что первый же человек, которого пытаешься привлечь, доносит на тебя начальству. Ведь есть же среди рабочих и трусы и негодяи, которые продадут товарища за «теплое местечко», да что там — за кружку пива!

— Это, наверно, подрывает веру в дело? — сказал Хал.

— Нет, — решительно ответил Олсен. — Тяжело, конечно, но эти несчастные люди не виноваты. Они невежественны, но их нарочно держат в темноте. Углепромышленники привозят их сюда и сразу начинают натравливать одну национальность на другую. Несомненно, у этих европейских народов есть свои старые предрассудки — национальные там или религиозные, которые создают между ними рознь. Вот, например, видишь двух рабочих — совершенно одинаково несчастных, но оказывается, первый презирает второго, потому что свой народ он считает выше. А хозяевам только этого и надо!


28

Они зашли в очень глухой уголок и уселись на большом плоском камне, чтобы было удобнее разговаривать.

— Поставь себя на место этих рабочих, — сказал Олсен. — Живут они на чужбине, один внушает им одно, другой — другое. Хозяева и все их приспешники твердят: «Не доверяйте профсоюзным агитаторам! Это сплошные вымогатели: сами не работают, а живут припеваючи. На ваши деньги они устраивают забастовки, а вы теряете из-за них работу и крышу над головой. Они вас предают, а потом спешат в другое место, чтобы и там проделывать те же фокусы». Иные рабочие готовы этому верить; они не догадываются, что если встречаются среди руководителей профсоюза жулики, то это только потому, что шахтовладельцы подкупают их. И вот, понимаешь, люди совершенно сбиты с толку, не знают, кого им слушать.

Говорил он сдержанно, но от волнения у него на щеках появился легкий румянец.

— Хозяева не перестают твердить, что рабочие всем довольны, а только мы их мутим. Но разве это так, разве они довольны? Вот ты уже здесь пожил, наверно знаешь!

— О чем тут говорить! — отозвался Хал. — Конечно, недовольны. Мне все время кажется, что я среди детей, рыдающих во тьме, которые не знают, что с ними, кто виноват и к кому обратиться за помощью.

Чувство недоверия к новому знакомому начало постепенно исчезать. Весь облик Олсена совершенно не соответствовал тому представлению о профсоюзном организаторе, которое создалось у Хала. Олсен был голубоглазый, опрятный молодой американец, совсем не крикун и не скандалист, а скорее, можно сказать, мечтатель. Конечно, он был полон негодования, но выражал его не громкими фразами, не потоками цветистого красноречия. Сдержанность Олсена привлекала Хала, ибо, несмотря на свои демократические порывы, он придерживался манер того класса, который избегает шумливости и слишком откровенного выражения чувства.

Халу понравилось также отношение Олсена к слабостям рабочего люда. Всю жизнь Хал только и слышал об «инертности» бедняков, их трусости и неустойчивости, из-за чего многие считали их положение безнадежным. Обычно говорилось: «Им нельзя помочь. Они грязны и ленивы, пьянствуют, отлынивают от работы, предают друг друга. Они всегда были такими!» Эти высказывания обобщались в формулу: «Человеческую натуру не переделаешь!» Даже Мэри Берк — девушка из рабочего класса — говорила о рабочих гневно и презрительно. А Олсен верил в мужество этих людей, старался будить в них сознательность и учить их. Он видел перед собой ясную и определенную цель.

— Им нужно прививать навыки солидарности. В одиночку они бессильны перед властью могучих корпораций. Но если они сплотятся и будут продавать свой труд коллективно, тогда с ними начнут считаться, как с силой.

Он замолчал и вопросительно посмотрел на Хала:

— Что ты думаешь о профсоюзах?

— Они-то как раз меня очень интересуют, — ответил Хал. — Вот так послушаешь одного, другого, — все говорят по-разному, потому что есть еще много взаимного предубеждения. Я хочу помогать обиженной стороне, но я должен быть уверен в правильности методов.

— Какие могут быть иные методы? — Олсен сделал паузу и потом спросил — Уж не надеешься ли ты воззвать к нежным сердцам предпринимателей?

— Нет, я не это имею в виду: но разве нельзя обратиться к людям вообще, к общественному мнению? Я американец и вырос с верой в свою страну. Я не могу отказаться от мысли, что есть какие-то способы добиться справедливости. Пожалуй, если бы народ активнее занялся политикой…

— Политикой? — воскликнул Олсен. — Господи! Сколько ты здесь живешь?

— Месяца два.

— Ну так побудь до ноября и посмотри, что делается с избирательными урнами в этих поселках!

— Представляю себе…

— Нет, ты не можешь себе этого представить. Вот так же, как невозможно себе представить, какое здесь царит взяточничество и какая нищета!

— Но если бы все рабочие голосовали дружно вместе…

— Как могут они голосовать вместе, если первый, кто заикнется об этом, вылетит отсюда? Даже американское гражданство получают только верные слуги хозяев. Ни одного рабочего не зарегистрируют в списке избирателей, пока его начальник не даст на то разрешения. Вот почему профсоюз — это первое, что нам нужно!

Слова Олсена казались справедливыми, но Хал вдруг вспомнил рассказы о «бродячих делегатах» и о гибельных последствиях «профсоюзного засилия». А ведь он-то совершенно не собирался заниматься профсоюзными делами! Между тем Олсен продолжал:

— У нас в стране есть законы, куча законов об угольной промышленности: о восьмичасовом рабочем дне, о запрещении платить за труд талонами, о правилах торговли в магазинах угольных компаний, о борьбе с угольною пылью, о контроле при весах. Все это вписано в свод законов, но какая польза от этого жителям Северной Долины? Кому придет в голову, что такие законы существуют?

— Погоди! — перебил Хал. — Если так ставится вопрос, если цель вашего движения — внедрить законность, то я подписываюсь обеими руками!

— Но как же внедрять законность без профсоюза? В одиночку никто этого не добьется: стоит кому-нибудь заикнуться о законности, как его в два счета выгонят отсюда. В Уэстерн-Сити наши профсоюзные руководители уже обращались в разные официальные учреждения штата, но те и пальцем не пошевельнули. А почему? Да потому, что за нами не стоит рабочая масса, и они это знают. Ведь и политические деятели и шахтовладельцы — все одинаково понимают, что единственно опасная для них сила — это мощный профсоюз.

Халу эти доводы показались совершенно новыми:

— А народ-то как раз не понимает, что рабочим необходима организация для утверждения их законных прав.

Олсен шутливо всплеснул руками:

— Господи! Все и не перечислишь, чего люди не знают о нас, шахтерах!


29

Олсен стремился заинтересовать Хала и посвящал его во все тайны своей профессии. Он находил людей, которые верили в профсоюз и соглашались, несмотря на риск, вербовать других. Всюду, где побывал Олсен, оставались сколоченные им группы, и он находил способы держать с ними связь, чтобы тайком переправлять пропагандистскую литературу и распространять ее среди рабочих. Он считал, что так создадутся первичные ячейки. А через год-полтора они уже будут на всех шахтах и можно будет выйти из подполья: созывать митинги в городах и в других местах, куда охотно пойдут рабочие. Дух протеста будет расти; рабочие начнут вступать в профсоюз такими темпами, что угольные компании не смогут с ними расправляться. И тогда рабочие потребуют своих прав, иначе пригрозят всеобщей стачкой во всем районе.

— Пойми, — закончил Олсен, — мы же имеем законное право объединиться, хоть это и не нравится хозяевам. Пусть тебя это не пугает!

— Так-то так, — сказал Хал, — но, по-моему, здесь, а Северной Долине, разумнее было бы выдвинуть какое-нибудь другое требование, менее спорное; например, рабочий контроль за весами.

— Все равно, — улыбнулся Олсен, — чтобы поддержать даже это требование, нам необходим профсоюз.

— Пусть так, — настаивал Хал. — Но существуют предубеждения, с которыми приходится считаться. Некоторые люди настроены против профсоюза; им кажется, что это приведет к тирании и насилию.

Его собеседник рассмеялся:

— Боюсь, что ты тоже разделяешь это мнение. Ладно, если хочешь заняться вопросом весового контроля, я препятствовать не стану.

Чудесно, вот это дело, настоящее дело! С тех пор как Хал стал подручным забойщика, работая под сводом в пять футов высотой, жизнь показалась ему скучной. А так-то, конечно, будет интереснее!

Но искренне ли он хочет этим заняться? До сих пор он оставался лишь наблюдателем шахтерской жизни. Правда, он уже убедился, что для шахтера созданы жестокие условия, причем это была совершенно ненужная, преднамеренная жестокость. Но когда дошло до дела, Хал заколебался: старые страхи и предубеждения вновь зашевелились в нем. Ведь ему всегда внушали мысль, что рабочие — народ буйный и ленивый, что им необходим кнут. А теперь, оказывается, он сам намерен выбить из сильной руки этот кнут, стать союзником тех, кто «подстрекает рабочих к бунту»!

Но это же как-никак другое, успокаивал себя Хал. То, что предложил Олсен, ведь не профсоюз, который может явиться деморализующей силой, подстрекающей рабочих все к новым и новым требованиям, вплоть до требования полного господства в промышленности. А кампания по поводу весов — это же просто призыв к закону, испытание честности и справедливости шахтовладельцев, про что те столько кричат. Если верить им, то закон о контроле у весов неукоснительно выполняется, охраняя права рабочих. А контролеров, мол, нет только потому, что рабочие сами не требуют. Что же зазорного, если попытаться это выяснить? Ведь если, с другой стороны, требование рабочих об осуществлении их законного права, не только юридического, но и морального, будет встречено хозяевами как бунт, в таком случае Хал начнет лучше понимать, что у них называется бунтом. Старый Майк, Иогансен и многие другие предупреждали Хала, что хозяева превратят его жизнь в сплошной ад и заставят поневоле убраться отсюда; а раз так, то и он готов насолить хозяевам!

— Это будет веселенькое дельце! — вырвалось у Хала, и Олсен в ответ рассмеялся:

— Вот именно…

— Ты думаешь, меня ждет второй «Пайн-крик»? — спросил Хал. — Возможно, так, но я должен сам все проверить. Понимаешь, у меня есть брат, и я мысленно веду с ним споры, когда начинаю думать о том, что становлюсь революционером. Я хочу с полным правом сказать ему: «Я не начитался никаких теорий. Я лично все проверил и вот — жизнь как она есть!»

— Ладно, — сказал Олсен, — все это хорошо, но ты еще только хочешь это испытать и внушить правильные мысли брату, а я уже всему научен на горьком опыте. Уж я-то знаю, что здесь делают с человеком, который требует рабочего контроля. И я не могу принести себя в жертву только затем, чтобы получить еще одно доказательство!

— А я тебя и не зову! — засмеялся Хал. — Раз я не берусь помогать тебе, ты можешь и мне не помогать. Но скажи, ведь я не помешаю общему делу, если подберу группу людей, которые согласятся рискнуть и выступить с требованием контролера?

— Конечно, нет! Наоборот, это послужит для многих наглядным уроком. Есть рабочие, которые ничего не знают о своем законном праве на контролера. Другие знают, что им не записывают полного веса, но не уверены, что это их обворовывает сама Компания. Если администрация откажется допустить контролера к весам, если, больше того, она выгонит застрельщиков, тогда в местном отделении профсоюза появится много новых членов.

— Хорошо, — сказал Хал, — я не собираюсь вербовать для вас новых членов, но уж если сама Компания пожелает заняться вербовкой, — пускай, это ее дело.

И молодые люди скрепили свой договор крепким рукопожатием.


Книга вторая
Рабы Короля-Угля


1

Таким образом, Хал приступил к деятельности, куда более интересной, чем работа конюха или подручного, но и чреватой более грозными опасностями, чем если на тебя свалится кусок пустой породы или мул лягнет тебя копытом в живот. Пассивность, которую порождает изнурительный труд, еще не успела перейти в хроническую болезнь Хала: защитой его была молодость, которой свойственна жажда новых и новых переживаний. Ему казалось страшно интересным быть заговорщиком, хранить тайны — глухие и таинственные, как темные своды шахты, где он работал.

Но Джерри Минетти, которому Хал раньше всех поведал о цели пребывания Олсена в Северной Долине, уже в свое время переболел юношеской романтикой. Мигом слетела с него обычная беззаботность, в глазах мелькнул страх.

— Я знал, что это когда-нибудь наступит! — воскликнул он. — Ох, беда нам с Розой!

— Почему? Не понимаю!

— Придется нам впутаться — наверняка придется. Я уже Розе говорил: «Мы называем себя социалистами, а кому от этого польза? Никому. Участвовать в выборах здесь бесполезно — голоса за социалистов не учитываются». Я Розе говорил: «Нужен профсоюз… Нужно бастовать». А она мне: «Подожди еще. Накопим хоть немножко денег. Пусть дети подрастут. Тогда уж мы поможем, и не так страшно нам будет остаться без крова».

— Но мы вовсе не собираемся организовывать профсоюз! — возразил Хал. — Пока у меня другой план.

Но не так легко было остановить Джерри. Он продолжал:

— Откладывать нельзя! Рабочие уже не могут больше терпеть! Я всегда говорил: это придет неожиданно, как взрыв в шахте. Если кто-нибудь начнет драку, все будут драться. — Тут Джерри поглядел на Розу, которая сидела, тревожно устремив черные глаза на мужа. — Придется, значит, и нам, — досказал он, и Хал заметил, что оба они поглядели на дверь, за которой спали дети.

Хал молчал — он уже начинал понимать, чего может стоить бунт таким людям. Он наблюдал с сочувствием и любопытством их борьбу — старую, как мир, борьбу между эгоизмом, осторожностью, тягой к личным удобствам, с одной стороны, и зовом долга, стремлением к идеалу — с другой. На эту борьбу звали не оглушительные фанфары, а лишь тихий голос совести.

Помолчав немного, Джерри спросил, каковы же, собственно, планы Хала и Олсена.

— Проверить, — ответил ему Хал, — как относится Компания к закону о рабочих контролерах. Это будет отличным пробный камень; как по-твоему, а, Джерри?

Тот только горько усмехнулся:

— Да, пробный камень для холостяков, у которых нет семьи!

— Ну и что ж, — сказал Хал, — я беру это на себя: я буду контролером.

— Нужна комиссия, чтобы пойти поговорить с управляющим, — сказал Джерри.

— Правильно. Но мы и для этого подберем холостяков. Из тех, кто живет в Бедняцкой слободе, в этих там курятниках. Им терять ровным счетом нечего!

Но Джерри не разделял оптимизма Хала.

— У них на это ума не хватит, не такие это ребята! Чтобы стоять друг за друга, нужно иметь голову на плечах!

Он объяснил, что надо сколотить группу, на которую могла бы опереться комиссия. Собрания должны проходить в полной тайне: фактически это почти то же самое, что профсоюз; во всяком случае, для Компании и ее шпиков это то же самое. Ведь на шахтах запрещены всякие организации. Здесь было несколько сербов, которым хотелось принадлежать к какому-то братству у себя на родине, но им даже это запретили. Если кто-нибудь желает застраховаться на случай смерти или потери трудоспособности, Компания сама его страхует и берет себе прибыль. Да что и говорить, рабочий даже не может перевести на родину деньги по почте — почтовый чиновник, он же одновременно и служащий лавки, наверняка всучит ему какие-нибудь талоны на товары Компании.

Итак, Хал столкнулся с теми трудностями, о которых предупреждал его Олсен. Во-первых, он увидел, что Джерри боится. Но он знал, что Джерри не трус — осуждать Джерри мог лишь тот, кто не отведал его жизни!

— Сейчас мне нужен только твой совет, — сказал Хал. — Кому из молодых шахтеров можно довериться? Я сам заручусь их поддержкой — тебя никто и не заподозрит.

— Но ты же мой квартирант!

Новый камень преткновения! Хал спросил:

— Ты думаешь, тебе это повредит?

— Еще бы! Они знают, что мы ведем беседы, во всяком случае догадываются, что я говорю с тобой о социализме. Как пить дать, выгонят меня с работы!

— Ну, а твой двоюродный брат — старший мастер?

— И он не спасет. Его самого могут выгнать. Скажут: к черту этого идиота — держит на квартире рабочего контролера!

— Все ясно, — сказал Хал. — Значит, мне надо перебраться, пока не поздно. А ты им сможешь сказать, что я смутьян и потому ты меня выставил.

Муж и жена Минетти сидели, переглядываясь. Вид у них был очень печальный. Им было обидно терять квартиранта — такого симпатичного и щедрого! Хал и сам чувствовал себя не лучше, потому что успел полюбить Джерри и его юную жену, и Джерри Маленького и даже черноглазого младенца, который своим криком мешал людям разговаривать.

— Нет, — сказал Джерри, — я не стану прятаться. Я тоже приму участие.

— Примешь, не беспокойся! — отозвался Хал. — Только не сейчас. Останешься на шахте после того, как меня выгонят, и поможешь Олсену. Ведь нельзя же, чтобы сразу выгнали всех лучших.

После недолгого спора на этом и порешили. Хал увидел, как миниатюрная Роза со вздохом облегчения откинулась на спинку стула. Час мученичества был отложен. Ее домик, ее три комнатки с мебелью, с начищенными до блеска кастрюлями и красивыми тюлевыми занавесками еще на несколько недель останутся за ней!


2

Хал снова переселился к Ремницкому. Это было тяжелой жертвой с его стороны, но давало ему те преимущества, что он мог больше времени беседовать с рабочими.

Вместе с Джерри он составил список людей, которым можно было довериться; первым в этом списке стояло имя Майка Сикориа. Майку должно понравиться, что его выдвинули в комиссию для переговоров с управляющим — он ведь считает себя созданным для таких дел! Однако решили до последней минуты его не посвящать, так как старик способен все выболтать от волнения при первом же новом инциденте в весовой.

По соседству с Халом в шахте работал один молодой болгарин по фамилии Вресмак. Ходок в его забойном участке шел круто вверх, и у него едва хватало сил проталкивать туда пустые вагонетки. Однажды, когда он это делал, обливаясь потом и напрягая все силы, подошел Алек Стоун и с грубостью силача, презирающего всякую физическую слабость, начал избивать его. Болгарин поднял руку — кто его знает зачем: защититься ли от удара, или дать сдачи. Но Алек Стоун ринулся на него и погнал вниз по штреку, пиная сапогами и осыпая неистовой бранью. Теперь этот шахтер работал в другом забое, где ему пришлось вынуть около сорока вагонеток пустой породы и получить за это всего-навсего три доллара. Каждый, кто видел лицо этого шахтера при встречах с Алеком Стоуном, не усомнился бы в его готовности пойти на все, если поднимется общее движение протеста.

На примете у Джерри был еще один шахтер, недавно вышедший из больницы, где он лежал после того, как Джефф Коттон — начальник охраны — ударил его рукояткой пистолета. Этот человек был поляк и не знал, к сожалению, ни одного слова по-английски. Но Олсен успел наладить связь с другим поляком, немного владевшим английским языком, который мог разъяснить суть дела своему соплеменнику. Был намечен также молодой итальянец по фамилии Роветта; Джерри знал его и ручался за его честность.

И еще одна кандидатура была выдвинута уже самим Халом — кандидатура Мэри Берк. Последнее время Хал сознательно ее избегал, считая это необходимой, хоть и жестокой мерой предосторожности. И это изрядно мучило его совесть. Он много раз обдумывал то, что произошло между ними. С чего началась вся история? В таких случаях долг мужчины — взять вину на себя; но мужчины этого не любят и стараются найти себе оправдание. Справедливо ли будет сказать, что тогда, в тот вечер, желая помочь Мэри подняться по ухабистой дороге, он несколько переусердствовал? Ведь по существу ей не нужна была его помощь, девушка и без него отлично обходилась! Он же и этим не ограничился — развел сентименты, а потом, как трус, давай на попятный! С самого начала надо было помнить, что все недовольство жизнью, все стремления тоскующей души толкнут Мэри к нему, потому что он не такой, как другие, потому что он знавал лучшую жизнь и настраивал ее мысли на романтический лад.

Значит, найден отличный выход из этого затруднения: наполнить жизнь Мори новым содержанием и направить ее чувства по более безопасному пути. Женщине нельзя быть членом шахтерского комитета, но она способна стать хорошей советчицей, а ее острый язык будет тем оружием, благодаря которому пополнятся ряды борцов. В своем горячем увлечении новым делом Хал по мужской привычке отметал всякие личные чувства — и снова попал в ловушку. Ему даже в голову не пришло, что Мэри может ринуться в кампанию за контроль у весов отчасти из-за желания видеться с ним. Еще меньше отдавал Хал себе отчет в том, что и сам рад каждому поводу для встречи с девушкой.

Итак, Хал придумал для Мари новую роль, куда более увлекательную, чем стряпня или нянченье детей. Его романтическое воображение разгорячилось: он вселит в нее надежду, покажет ей смысл жизни, дорогу, имеющую цель! Ведь женщины участвовали во всех великих движениях пролетариата!

Хал поспешил к ней и встретил Мэри на пороге ее дома.

— Очень рада видеть вас, Джо Смит, — сказала она, глядя ему прямо в глаза и улыбаясь.

— А я вас, Мэри Берк, — ответил он.

Мэри, конечно, согласится! Такая не подведет! С такой, как Мэри, хоть на край света! Но почему это она бледнее, чем в прошлый раз? Неужели прекрасный ирландский румянец способен поблекнуть? И похудела как-то тоже — синее ситцевое платьице сейчас не кажется таким уж тесным!

Хал сразу приступил к делу:

— Мэри, вы мне сегодня снились.

— Я? Как так?

Хал рассмеялся:

— У вас было лицо победительницы, и ваши волосы горели, как золотая корона. Вы были в белом платье из блестящего нежного шелка и ехали верхом на белоснежном коне, словно Жанна д’Арк или предводительница суфражисток. Вы скакали во главе огромного полчища, в моих ушах еще сейчас стоят звуки марша.

— Уж вы наболтаете! Интересно, в чем дело?

— Войдем, я расскажу, — ответил он.

Они прошли в убогую кухню и сели на некрашеные деревянные табуретки. Мэри сложила руки на коленях, как ребенок, которому обещали рассказать сказку.

— Ну, говорите скорее, — попросила она. — Что это за платье вы мне дарите? Надоело вам мое старое ситцевое, да?

Мэри улыбнулась, и он тоже не мог удержаться от улыбки.

— Это платье, Мэри, вы должны сами себе соткать из лучших нитей своей души — из смелости, преданности и самоотверженности.

— Опять поэзия? Серьезно, что у вас на уме?

Он оглянулся:

— Есть кто-нибудь дома?

— Никого.

Тем не менее, начав говорить, он инстинктивно понизил голос:

— Здесь находится профсоюзный организатор, представитель «большого союза», и он собирается поднять рабов на борьбу.

Веселое выражение исчезло с лица девушки.

— Ах, вот оно что! — уныло протянула она. Видение исчезло — и белый конь и белый шелковый наряд. — Ничего вам здесь не удастся сделать!

— Почему нет?

— Потому что люди здесь неподходящие. Разве вы не помните, что я вам сказала тогда у Рэфферти? Они трусы.

— Эх, Мэри, говорить-то хорошо, а так ли уж приятно лишиться крова?

— Уж кому-кому, а мне про это рассказывать не надо! — воскликнула она с внезапной горячностью. — Будто я все это не испытала!

— Ваша правда, Мэри. Но я хочу сделать людям лучше!

— А я разве не хочу? Да я готова у всех хозяев носы пооткусывать!

— Прекрасно! — засмеялся он. — Запишем это как один из пунктов нашей программы.

Но ее не так-то легко было развеселить. Она казалась такой несчастной и растерянной, что ему невольно захотелось снова взять ее за руку. Но он преодолел свое желание; ведь он пришел направить ее энергию по надежному руслу!

— Мы должны пробудить этих людей для сопротивления!

— Ничего не выйдет, Джо, во всяком случае не с теми, кто говорит по-английски. Еще греки и болгары туда-сюда, эти привыкли драться у себя на родине, так, может, они и здесь захотят. Но ирландцы — ни за что на свете! Те, у кого было мужество, давно бежали отсюда. А кто остался, тех сделали подхалимами. Я знаю всех и каждого наперечет. Все недовольны, все ругают хозяев, но как вспомнят про черный список, так валятся перед ними на колени и ползают на четвереньках!

— Этим людям нужно…

— Водка и развратные городские женщины — вот что им нужно; да еще засаленные карты, чтобы можно было резаться всю ночь напролет и друг друга обыгрывать. Им этого вполне достаточно, за лучшим они не гонятся.

— Но, Мэри, если это так, то тем более их надо учить, разве вы не понимаете? Не ради них, так хотя бы ради их детей! Дети не должны вырасти такими. Они ведь учатся по-английски…

Мэри презрительно фыркнула:

— А вы когда-нибудь бывали в нашей школе?

Он ответил, что не был; и она рассказала ему, что там сидят в одной комнате сто двадцать ребят, по трое на одной парте — в классе негде яблоку упасть. Она вдруг вспыхнула гневом — да, школа должна субсидироваться за счет налогов, но ведь никто не имеет здесь никакой собственности, кроме Угольной компании, потому все и находится у нее в руках! Попечительский совет школы — это опять же мистер Картрайт, управляющий шахтой, Джек Предович, который служит в лавке, и священник Спрэг. А старый Спрэг вылижет пол языком, если ему прикажет управляющий!

— Ну, конечно, — расхохотался Хал, — вы против него, потому что его дед был оранжистом[7].


3

С молоком матери Мэри Берк впитала пессимизм, и этот яд глубоко проник в ее кровь. Хал начинал понимать, что внушить ей надежду не менее трудно, чем поднять рабочих, которых она так презирает. Пусть она и смелый человек, в этом нет сомнения, но как убедить ее бесстрашно выступить за тех, кто сам не находит в себе смелости?

— Мэри, — сказал Хал, — ведь в душе вы не так уж ненавидите этих людей! Вы знаете про их страдания, и вы их жалеете. Вы последний грош отдаете их детям, когда надо…

— Эх, юноша! — вскричала она, и на глазах ее вдруг появились слезы. — Потому-то я их ненавижу, что так сильно люблю. Бывает, что я готова убить хозяев, но бывает так, что я бы и шахтеров убила. Что прикажете мне с собой делать?

И так же внезапно, не дав Халу ответить, она начала перебирать своих знакомых в поселке. Есть одни человек, с которым стоит поговорить. Он, конечно, стар для дела, но может дать неоценимый совет и, уж будьте спокойны, — никогда не донесет! Это старый Джон Эдстром, швед из Миннесоты, который работает в Северной Долине с самого начала, как тут начали добывать уголь. Он активно участвовал во всеобщей забастовке восемь лет назад и попал в черный список вместе с четырьями сыновьями. Сыновья разбрелись по свету, а он остался в этих местах — батрачил у какого-то скотовода, потом пошел рабочим на железную дорогу, а года два назад, в сезонную горячку, снова сумел устроиться на шахте.

— Он очень стар, ему уже, наверно, шестьдесят, — сказала Мэри. А когда Хал заметил, что, помилуйте, не такой уж это древний возраст, она возразила, что таких стариков едва ли где-нибудь найдешь на шахте; и вообще, мало кто доживет здесь до этих лет. Жена Эдстрома сейчас больна, вот-вот умрет, ему с ней очень трудно.

— Нехорошо будет, если такой старый человек потеряет из-за нас работу, — закончила Мэри. — Но он по крайней мере может дать хороший совет.

В тот же вечер они вдвоем отправились к Джону Эдстрому, жившему в Бедняцкой слободе, в некрашеном домике, с ничем не покрытым земляным полом. В комнате за низенькой тесовой перегородкой лежала больная — ее не было видно. Она умирала от рака, и в доме стоял ужаснейший запах. Сначала Хал никак не мог отвлечься от мысли об этом, но в конце концов пересилил свою слабость, внушив себе, что здесь — война, а на войне — сегодня ты на смотру, а завтра — в лазарете.

Хал огляделся кругом и заметил, что трещины в стенах заткнуты тряпками, а разбитые окна заклеены полосками темной бумаги. На полке ровным рядом стояли книги. Хозяин, видимо, прилагал все усилия к тому, чтобы его жилье выглядело аккуратно. В маленькой чугунной печке пылал огонь, и старик сидел, скорчившись, возле нее и грелся — в горах по вечерам холодно уже в сентябре. Старик был совершенно лыс, если не считать нескольких волосков, сохранившихся на темени; лицо его обрамляла косматая бородка, которую можно было назвать белой, если белый цвет вообще возможен в царстве угля. В его лице прежде всего замечалась какая-то особая бледность, а уже потом — приветливый взгляд темных старческих глаз. И голос у него был приятный, ласковый. Он встал, чтобы приветствовать гостей, и протянул Халу дрожащую руку, узловатую и искривленную, чем-то напоминающую лапу животного; потом шагнул вперед и пододвинул скамью, прося прощения за свое немудреное хозяйство. Хал подумал в эту минуту, что вот у человека еще хватает сил работать на шахте в шестьдесят лет, но в шестьдесят один — они уже, наверное, иссякнут.

Хал заранее условился с Мэри, что она не заговорит о цели посещения, пока он сам не присмотрится к старику. И девушка начала расспрашивать о здоровье миссис Эдстром.

— Все без изменений, — отвечал старик, — по-прежнему лежит пластом. Доктор Баррет был опять, но, кроме морфия, ничего ей не дал. Он говорит, что ей уже никакими средствами не поможешь!

— А были бы средства, он бы все равно про них не знал! — с презрением фыркнула Мэри.

— Ну, он не такой уж плохой, когда трезвый, — примирительно заметил Эдстром.

— А часто ли это бывает? — снова фыркнула Мэри и пояснила Халу: — Наш доктор — двоюродный брат управляющего.

— И все-таки здесь лучше, чем на других шахтах, — сказал Эдстром. — В Харви-Ран, где я работал, один человек повредил себе глаз, а после окончательно потерял его из-за того, что у врача в решающую минуту выпал на рук инструмент. А как там вправляют сломанные руки и ноги!

Эдстром знал случаи, когда люди на всю жизнь оставались калеками или уезжали в другие места, где им снова все ломали и вправляли заново. Медицина, как и все остальное, принадлежит Компании, и если будешь слишком критиковать врача, погонят тебя в три шеи, только всего. У каждого рабочего вычитают из его платы по доллару в месяц на врача, но если ты получил увечье на производстве и врач пришел к тебе домой, он имеет право потребовать еще сколько ему вздумается.

— И надо обязательно платить? — спросил Хал.

— А как же! Все равно высчитают из заработной платы, — сказал старик.

— А бывает так: высчитают, а он ничего и не делал, — вмешалась Мэри. — Они вычли у Замбони двадцать пять долларов за последние роды, хотя доктор Баррет явился туда после того, как новорожденный уже часа три был у меня на руках!


4

Разговор продолжался. Желая прощупать старика, Хал заговорил о разных шахтерских бедах и под конец заметил вскользь, что, пожалуй, единственное, что может помочь, — это профсоюз. Эдстром пристально посмотрел на него, потом перевел взгляд на Мэри.

— Джо — свой человек, — поспешно сказала девушка, — можете ему вполне довериться.

Прямого ответа Эдстром не дал — дело в том, что он однажды участвовал в стачке и он — человек «меченый». Его тут терпят при условии, что он будет тише воды. Ему никогда не простят той роли, какую он играл в «большой стачке». Начальство позволило ему вернуться на работу главным образом по двум причинам: во-первых, не хватало рук, а во-вторых, мастер был его личным другом.

— Расскажите ему о «большой стачке», — попросила Мэри. — Джо человек новый в этих местах.

Из слов Мэри старик понял, что Халу можно довериться. И он начал рассказывать об ужасах, тайно известных всем. Десять тысяч рабов поднялись на борьбу за свободу, но их движение было подавлено с невероятной жестокостью. С тех пор как в этих местах начали добывать уголь, фактическая власть в шахте принадлежит шахтовладельцам, а те в критический момент призвали себе на помощь милицию штата[8], открыто направив ее на забастовщиков, чтобы заставить их вернуться на работу. Главарей и активистов забастовки арестовали и без всякого суда упрятали за решетку. Когда тюрьмы переполнились до отказа, они бросили человек двести шахтеров в загон для скота под открытым небом, а потом, погрузив их в товарные вагоны, вывезли ночью из штата и высадили посреди пустыни без глотка воды и без пищи.

Джон Эдстром оказался в числе этих двухсот. В тюрьме был избит и искалечен один из его сыновей, другого засадили на несколько недель в сырой подвал, откуда он вышел с ревматизмом на всю жизнь. Все эти безобразия творили представители милиции, а когда кое-кто из мелких властей попробовал протестовать, милиция тотчас же арестовала и их. Гражданский суд прекратил на это время свою деятельность — самих судей запугали тюрьмой. «К черту конституцию!» — заявил генерал, руководившим этой операцией, а его помощник прославился своим знаменитым изречением: «Никакой habeas corpus!»[9] Они получат ее «post mortem»![10].

Самообладание Тома Олсена произвело большое впечатление на Хала, но уж этот-то старик просто поражал! Юноша с благоговением слушал его. Казалось невероятным, что он говорит о своей жестокой доле без злобы в голосе и, видимо, без злобы в сердце. Живя в этом заброшенном месте среди всеобщей бедности, этот старик, семью которого разбили и рассеяли по миру, в чью дверь стучал костлявой рукой голод, мог говорить о прошлом без ненависти к врагам. Но не потому, что он был болен и стар и лишился своего революционного духа, а потому, что, изучая политическую экономию, он понял, что всему виной преступная система, делающая людей слепыми, отравляющая их души. Он был убежден, что, когда уничтожат эту преступную систему, настанет лучшая жизнь и люди смогут проявлять доброту друг к другу.

На эти слова Мэри Берк отозвалась новым взрывом едкого пессимизма. Ну что может когда-нибудь измениться? Хозяева жестокосердны, а рабочие — трусы и предатели. На кого ж тогда надеяться, кто улучшит нам жизнь? Бог? Что-то бог давно уж наблюдает, но не очень торопится менять порядки на земле!

Халу понравилось, как старик реагировал на эту вспышку. Он сказал:

— Мэри, вы читали когда-нибудь про муравьев в Африке?

— Нет, — ответила она.

— Они движутся целыми полчищами, по нескольку миллионов. Если им на пути попадается ров, передние падают в него, а на них другие, а потом еще и еще, пока не покроют все своими телами, и уж тогда последние проходят свободно. Мы тоже муравьи.

— Сколько бы нас туда ни бросилось, — вскричала Мэри, — никто никогда не перейдет! Это бездонная пропасть!

— А этого ни один муравей не знает, — промолвил старик. — Они знают, что надо идти, и все. Даже умирая, они держатся друг за друга; они создают мост, и остальные проходят.

— А я поверну назад! — гневно заявила Мэри. — Я не пожертвую своей жизнью!

— Может, вы и отойдете на шаг, — сказал Эдстром, — но потом все равно вернетесь на линию огня. Мэри, я знаю вас лучше, чем вы знаете сами себя.

В маленькой комнате воцарилось молчание. За окнами завывал сентябрьский ветер, и жизнь вдруг показалась Халу суровой и беспощадной. В пылу юношеского увлечения он считал, что быть революционером страшно увлекательно; но стать муравьем, одним из сотен миллионов, и погибнуть в бездонной пропасти — это уже такое, на что не всякий человек решится! Он глядел на скрюченного седого труженика, лицо и фигуру которого едва можно было различить в тусклом свете керосиновой лампы, и ему вспомнилась картина Рембрандта — «Христос в Эммаусе»: темная, грязная таверна и двое оборванцев, остолбеневших при виде сияния над головой третьего человека, сидящего с ними за столом. И Хал не счел бы за диво, если бы увидел сейчас сияющий нимб над головой этого старика, говорившего таким мягким голосом.

— Я никогда и не надеялся дожить до этого, — говорил между тем все так же негромко Эдстром. — Правда, я надеялся, что мои сыновья увидят новую жизнь. Теперь я уже не надеюсь. Но у меня никогда не было сомнения, что те, кто трудится, дойдут до обетованной земли. Они перестанут быть рабами, и тунеядцы не смогут уже больше расточать плоды их труда. Поверьте мне, как человеку опытному: если рабочий или работница теряет эту веру, жизнь тогда лишается всякого смысла.

Хал решил, наконец, что с этим стариком можно поделиться планами относительно рабочего контролера.

— Мы только просим у вас совета, — сказал он в заключение, вспомнив слова Мэри. — Ведь у вас больная жена…

Ответ старика прозвучал печально:

— Она уже не жилец на этом свете, а скоро и моя очередь. — И Эдстром закончил: — Так пусть остатки сил, какие у меня еще есть, пойдут на общее дело.


5

Люди, чье благополучие целиком зависело от шахты, понимали всю практическую необходимость строгой конспирации; для Хала же и в самые ответственные минуты это было главным образом романтикой. Ему случалось читать книги о революционерах, преследуемых полицией. Что в России так бывает, он знал, но если бы кто-нибудь сказал ему, что это возможно на его родине, в свободной Америке, почти рядом с его домом и с университетским городком, где он учился, он ни в коем случае не поверил бы.

Назавтра после посещения Эдстрома Хала остановил на улице его начальник Стоун. От неожиданности Хал вздрогнул, как карманник, наскочивший на полицейского.

— Здорово, паренек, — сказал начальник.

— Здравствуйте, мистер Стоун, — ответил Хал.

— Я хочу с тобой поговорить, — сказал Стоун.

— Пожалуйста, сэр. — И сразу же промелькнула мысль: «Ну, видно, попался!»

— Зайдем ко мне, — предложил Стоун, и Хал последовал за ним, явственно ощущая тяжесть воображаемых наручников.

— Послушай, — заговорил начальник, шагая по улице, — ты обещал рассказывать мне про то, что здесь слышишь, так ведь?

— Но я ничего не слыхал, сэр!

— Ну так вот, займись теперь этим делом! На каждой шахте есть свои смутьяны.

В глубине души Хал почувствовал облегчение: ложная тревога!

У себя дома мастер уселся на террасе и знаком предложил Халу взять стул и сесть рядом. Спускались сумерки. Стоун заговорил шепотом:

— Сейчас мне нужно поговорить с тобой о чем-то другом, о выборах.

— О каких выборах, сэр?

— А ты что, не знаешь? Член конгресса от нашего округа умер, и через три недели от этого вторника — дополнительные выборы.

— Понимаю, сэр. — Про себя Хал усмехнулся: сейчас, он услышит то, что ему уже рассказывал Ольсен.

— И ты про это ничего не слыхал?

— Решительно ничего, сэр. Я политикой не занимаюсь. Меня она не интересует.

— Правильно! Так и должен говорить шахтер, — благодушно сказал мастер. — Всем вам куда полезнее зарубить себе на носу, что политика — это дело политиканов. А ваше дело — только честно работать.

— Да, сэр, — покорно произнес Хал, — вот так, как я работал, когда был на конюшне. Оттого меня мулы и не лягали.

Начальник одобрительно улыбнулся:

— Ты башковитый, не чета другим. Если будешь мне предан, я тебе помогу сделаться человеком.

— Благодарю вас, мистер Стоун, — сказал Хал. — Вы мне только помогите!

— Ну вот, так, значит, будут выборы. Нам каждый год присылают деньги для избирательной кампании. Может и тебе кое-что перепасть.

Хал выразил на своем лице радость:

— Да, мне б они пригодились! Что я должен делать?

Наступила пауза. Стоун молча попыхивал трубкой. Потом заговорил, и тон у него был деловой:

— Мне нужно, чтобы кто-нибудь разведал настроения рабочих и подробно мне доложил. Я подумал, что лучше поручить это не тем людям, которые на меня обычно работают, а тому, кого никто не заподозрит. В Шеридане и в Педро ходят слухи, что демократы затевают целую историю, и это беспокоит Компанию. Ты ведь знаешь небось, что «Всеобщая Топливная компания» поддерживает республиканскую партию?

— Да, я слыхал про это, сэр.

— И ты, вероятно, думаешь, что член конгресса не имеет к нам отношения — сидит, мол, там в Вашингтоне, и все. Но нам невыгодно, чтобы демократ здесь агитировал людей, вбивал им в головы, что Компания их обижает. Так вот, я хочу, чтобы ты повертелся среди рабочих. Попробуй вызвать их на разговор о политике, узнай, ходил ли кто из них слушать этого Мак-Дугалла. Мак-Дугалл — это и есть тот самый демократ, ты, наверно, знаешь… И я хочу выяснить, присылают ли демократы сюда предвыборную литературу и есть ли у них здесь агенты. Они, понимаешь, кричат, что они имеют право сюда приезжать, говорить свои речи и всякое такое. Северная Долина считается городом, так что закон в некотором роде на их стороне. Если мы их не впустим, они поднимут вой о своих газетах, и это будет нам во вред. Значит, мы должны предупредить их действия. К счастью, у нас тут нет ни одного помещения для митинга, а уличные митинги тоже запрещены — мы издали на этот счет специальное распоряжение. Если же демократы попытаются присылать сюда свои листовки, надо так сделать, чтобы они не попали к рабочим. Ясно?

— Ясно, — сказал Хал и подумал о пропагандистской литературе Тома Олсена.

— Мы объявим, что Компания желает видеть в конгрессе республиканца. А ты не зевай, бери себе на заметку все, что говорят об этом люди.

— Ну что ж, это можно, — сказал Хал. — Но объясните мне, мистер Стоун, почему вас это тревожит? Разве этот иностранный сброд имеет право голоса.

— Беда как раз не в них. Этих мы специально делаем американскими гражданами — им поставь кружку пива, они и голосуют за наших кандидатов. Следить надо за американцами, и англичанами, и за теми иностранцами, которые так долго здесь живут, что умнее всех сделались. Начнут с политики, но это только начало; дальше станут слушать профсоюзных агитаторов, а потом захотят, чего доброго, шахтой управлять.

— Еще бы! Понимаю! — вставил Хал и испуганно подумал, достаточно ли правдоподобно прозвучало его восклицание.

Но начальнику было сейчас не до него.

— Я уже говорил давеча Сайлесу Адамсу, я ищу теперь таких рабочих, которые говорят на каком-нибудь совершение неизвестном языке, — чтоб их никто не понимал. Но это, конечно, невозможно: все равно научатся по-английски, как их убережешь?

Хал решил просветиться, пользуясь этим случаем.

— Мистер Стоун, — спросил он, — но вы ведь не подсчитываете бюллетени, если вам это нежелательно, правда?

— Видишь ли, — ответил Стоун, — надо делать так, как удобнее. Когда я был управляющим в Хэппи-Галч, мы не тратили времени на политику. Компания сочувствовала в то время демократам, и вот раз ночью после выборов мы сфабриковали четыреста бюллетеней за кандидатов демократической партии. Казалось, что все хорошо, но вдруг, как на грех, вызвали в город целую группу рабочих, и они там под присягой показали, что голосовали у нас в поселке за республиканцев. Газеты республиканцев подняли вой, и дурак судья постановил устроить вторичное голосование. Пришлось нам просидеть еще одну ночь за писанием бюллетеней. Столько было лишней возни!

Начальник засмеялся, и Хал вежливо вторил ему.

— Так вот, понимаешь, надо учиться управлять. Если у тебя на шахте люди голосовали не за того, за кого надо, начальство про это узнает обязательно, а если, с другой стороны, все бюллетени одинаковые, тоже будут тобой недовольны. Есть такие среди нас, которым наплевать, но я в тот раз получил урок, и у меня теперь такое правило: пресекать всякую оппозицию на корню. Ясно?

— Ясно.

— Может, старший мастер и не имеет права соваться в политику, но в одном он хозяин: подбирать рабочих по своему усмотрению. Ведь проще всего — вовремя выкорчевать, вот так!

Хал на всю жизнь запомнил, как Алек Стоун иллюстрировал эти слова своими мясистыми лапами. Дальше он уже говорил без прежнего благодушия:

— Кто не захочет голосовать по моей указке, может убираться подальше отсюда. Вот и вся моя политика!

Опять помолчали. Стоун курил трубку. Потом ему, вероятно, пришло в голову, что незачем пускаться в такие подробности, когда вербуешь политического агента. Поэтому, заканчивая аудиенцию, он сумел опять придать своему голосу добродушные нотки:

— Вот так, парень! Завтра скажешь, что вывихнул руку и несколько дней не будешь работать. Это даст тебе возможность потолкаться среди рабочих и послушать, что они говорят. Ну, а я распоряжусь, конечно, чтобы тебе заплатили за эти дни.

— Спасибо, сэр, — сказал Хал, пряча радость.

Мастер поднялся с места и выколотил пепел из трубки.

— Запомни — мне нужны факты. На меня работают и другие парни, и я всех проверяю. Может так получиться, что я поручу кому-нибудь последить и за тобой.

Хал довольно ухмыльнулся.

— Ладно! Я это буду иметь в виду.


6

Хал нашел Тома Олсена и рассказал ему об этой встрече. Хохоту было немало.

— Вот я и попал в фавориты! — смеясь, сказал Хал.

Внезапно лицо Олсена стало мрачным:

— Будь с ним как можно осторожнее!

— Почему?

— Чтоб он на тебе потом не отыгрался. Они практикуют такой способ в отношении людей, которые им мешают, — стараются доказать, что те брали у них деньги или просили денег.

— Но он-то ничем не докажет!

— Об этом я и говорю — не давай ему повода. Если Стоуи заявит, что ты был его агентом во время выборов, то кто-нибудь обязательно вспомнит, что в самом деле ты вел с ним разговор о политике. Смотри, не носи с собой меченых денег!

Хал рассмеялся:

— У меня теперь деньги не залеживаются в карманах. Но что я скажу, если он потребует доклада?

— Делай свое дело, да побыстрее, чтобы он не успел потребовать доклада.

— Вот это правильно! Но я еще должен поиздеваться над ним, раз я попал к нему в фавориты.

На следующее утро, явившись на работу, Хал занялся симуляцией вывиха. Он притворялся, что ему очень больно, и Майк не на шутку встревожился, а когда Хал, наконец, заявил ему, что больше не может работать и уходит домой, старик проводил его почти до самой клети, поучая всю дорогу, как прикладывать горячие и холодные примочки. Предоставив старому словаку орудовать здесь без него, Хал выбрался наружу и почувствовал радость от волшебного солнечного дня, а еще большую — от волшебной милости начальника.

Сперва он отправился в свою комнату в доме Ремницкого и перевязал кисть руки лоскутом от старой рубашки, а сверху — чистым носовым платком. Этот символ давал ему право на беспрепятственное хождение по поселку, а также на общее сочувствие. Итак, он приступил к осуществлению своего плана.

По дороге к шахте № 1 он встретил маленького вертлявого мужчину с бегающими черными глазками на узкой смышленой физиономии. Он был в обычном шахтерском комбинезоне, но даже в этой одежде его нельзя было принять за рабочего. Весь его облик говорил, что это человек, облеченный властью.

— Доброе утро, мистер Картрайт, — сказал Хал.

— Доброе утро, — ответил управляющий и, заметив повязку на руке Хала, поинтересовался; — Что, ушиб?

— Да, сэр: кажется, вывихнул. Я решил уйти домой.

— Был у врача?

— Нет, сэр. По-моему, это не так серьезно.

— Все-таки лучше показаться. Кто его знает, вывих — это такое дело…

— Слушаюсь, сэр, — сказал Хал и вдруг, когда управляющий уже отходил, выпалил: — Как вы думаете, мистер Картрайт, у Мак-Дугалла есть какие-нибудь шансы?

— Не знаю, — удивленно ответил управляющий. — Надеюсь, что нет. Уж не собираетесь ли вы голосовать за него?

— О нет! Я республиканец, можно сказать, с колыбели. Но мне интересно, не слыхали ли вы каких-нибудь разговоров его приспешников.

— Вряд ли при мне кто-нибудь станет вести такие разговоры. А вы интересуетесь политикой?

— В некотором роде да, сэр. Этим даже объясняется в мое увечье.

— Как так? Подрались, что ли?

— Нет, сэр, но, видите ли, мистер Стоун хотел, чтобы я разведал настроение здесь в поселке. Он и посоветовал мне завязать руку и уйти с работы.

Управляющий не мог удержаться от смеха. Потом он оглянулся по сторонам:

— Будьте осторожнее: об этом так болтать не следует!

— Я полагал, что могу вполне довериться управляющему, — сухо ответил Хал.

Собеседник смерил его проницательным взглядом. И Хал, начинавший уже понимать, что такое политический демократизм, набрался смелости и посмотрел ему прямо в глаза.

— Толковый парень, — сказал, наконец, Картрайт, — войдите тут в курс всего, научитесь быть полезным, и я позабочусь, чтобы про вас не забыли.

— Очень рад, сэр. Большое спасибо.

— Может, назначим вас уже теперь регистратором в избирательную комиссию. Это три доллара в день, не шутка!

— Чудесно, сэр! — И Хал не забыл улыбнуться. — Я слышал, сэр, что вы мэр Северной Долины.

— Да.

— А мировой судья — один из служащих в вашем магазине? Вот что, мистер Картрайт, если вам понадобится заведующий отделом здравоохранения или главный живодер, я к вашим услугам, как только вылечу руку.

И Хал пошел своей дорогой. Такое балагурство со стороны шахтерского подручного было, разумеется, чудовищной наглостью. Управляющий долго стоял и смотрел ему след, недоуменно хмуря брови.


7

Ни разу не обернувшись назад, Хал дошел до магазина. «Торговая компания Северной Долины» — гласила вывеска над входом. В лавке в эту минуту находилась покупательница сербка, пальцем показывавшая, какой ей нужен товар, да еще две девочки литовки, которым отвешивали фунт сахару. Хал шагнул к продавцу, пожилому человеку С желтыми усами в темных пятнах от табачной жвачки.

— Доброе утро, судья.

— Э, что? — повернулся к нему Сайлес Адамс, мировой судья города Северная Долина.

— Судья, — спросил Хал, — что вы думаете о выборах?

— Ничего не думаю. Я занят делом: отпускаю сахар.

— А вы не знаете, кто-нибудь здесь настроен голосовать за Мак-Дугалла?

— Если есть такой, так пусть он мне на глаза не попадается!

Хал улыбнулся:

— Что я слышу в нашей свободной американской республике?!

— В этих местах нашей свободной американской республики людям дана свобода добывать уголь, а не лезть голосовать за такого сукина сына, как Мак-Дугалл!

Завязав мешочек с сахаром, мировой судья сунул в рот новую порцию табачной жвачки и обратился к Халу:

— Вам чего?

Чтобы иметь предлог поторчать в магазине и тоже дать работу своим челюстям, Хал спросил полфунта сушеных персиков. Пока ему это взвешивали, он уселся на прилавок.

— Знаете, — сказал он, — я ведь тоже работал в бакалейной лавке.

— Вот как? Где же?

— Петерсон и Компания в Уэстерн-Сити. — Хал так часто это повторял, что уже сам начинал верить.

— А хорошо там платят?

— Ничего, не плохо. — Но тут, спохватившись, что не имеет ни малейшего понятия, сколько должен получать продавец бакалейной лавки, Хал поспешил перевести разговор на другую тему: — Беда вот с рукой — я ее вывихнул.

— Как так?

Общительностью продавец не отличался, но Хал не отступал. Ведь не может же быть, чтобы человек в сельской лавке упустил случаи поболтать о политике, хотя бы с подручным забойщика.

— Объясните мне, пожалуйста, — сказал Хал, — что тут получилось с этим Мак-Дугаллом?

— Получилось то, — сказал судья, строго глядя на юного шахтера, — что Компания против него. А ты, знать, тоже лезешь в политику? — ворчливо спросил он. Однако в веселых карих глазах собеседника сверкало столько неподдельного любопытства, что судья почувствовал соблазн поговорить о пороках этого кандидата в конгрессмены. Завязался разговор, и вскоре в него вступили и другие люди в лавке: Боб Джонсон, совмещавший должность местного бухгалтера с должностью почтмейстера, и Джек Предович, галицийский еврей, из попечительского совета школы, знавший названия всех основных бакалейных товаров на пятнадцати языках.

Хал слушал список преступлений политической оппозиции графства Педро. Кандидат ее — Мак-Дугалл — приехал некогда в этот штаг пройдохой-картежником, а теперь разъезжает всюду и произносит в церквах речи о моральном состоянии местного населения!

— А сам, как и районный председатель их партии, имеет три семьи в Педро! — возмущенно заявил Сайлес Адамс.

— Что ж, — решился возразить Хал, — если люди не врут, то кандидат республиканцев тоже не святой! Говорят, на съезде он был пьян как стелька.

— Возможно, — сказал судья. — Но мы не заигрываем с теми избирателями, которые требуют «сухого» закона, и не заигрываем с рабочими — у нас нет привычки мутить шахтерскую голытьбу и давать обещания, что они будут больше получать и меньше работать. Будто Мак-Дугалл не знает, что ничего этого для них не добьется?! Но он думает так: сам укатит в Вашингтон, а мы тут будем расхлебывать за него всю кашу.

— Успокойся, — вмешался Боб Джонсон. — Ни в какой Вашингтон он не укатит!

Остальные двое одобрительно закивали, но Хал снова решился возразить:

— А он заявляет, что вы подделываете бюллетени.

— А его банда чем занимается в городах? Что ж, нам отставать от них?

— Понимаю. — Хал сделал невинное лицо. — Поэтому вы сами стараетесь их надуть.

— Когда их, а когда избирателей, всяко бывает, — заметил судья и под одобрительное хихиканье слушателей ударился в воспоминания: — Два года назад я был в счетной комиссии в Шеридане. Оказалось, мы что-то прохлопали и весь штат голосовал за них. Тогда Альф Реймонд сказал: «Клянусь богом, мы преподнесем им сюрпризик из угольных районов! И никакого вторичного подсчета не будет!» Мы задержали подачу сведений, пока все не проголосовали; потом посмотрели, сколько нам не хватает, и сами преспокойно заполнили бюллетени. Очень просто.

— Действительно, просто, — заметил Хал. — Альфа никто не переплюнет!

— Еще бы! — отозвался Адамс с самоуверенностью участника шайки. — Потому-то это графство и зовется империей Реймонда!

— Для него должность шерифа, наверное, — золотое дно, ведь он самолично назначает всех своих помощников на шахтах.

— Конечно! И у него еще оптовая водочная торговля тоже! Кто хочет иметь пивную в графстве Педро, должен не только голосовать за Альфа, но и вовремя платить по его счетам!

— Да, тут богатые возможности, наверняка! — сказал Хал, и судья, почтмейстер и попечитель школы блаженно заулыбались, как дети, которым рассказывают о чем-то очень вкусном. — Но мне кажется, — добавил Хал, — что заниматься политикой в этом графстве — дорогое удовольствие.

— Твоя правда, но можешь быть уверен, что Альф своих денег не выкладывает. Компания за все платит.

Это сказал судья, а попечитель школы присовокупил:

— Здесь все расчеты ведутся на пиво.

— Понимаю, — расхохотался Хал. — Угольные компании покупают у Реймонда пиво и с помощью этого добывают для него же голоса.

— Вот именно! — подтвердил почтмейстер. Он полез в карман за сигарой, и у него на жилете блеснул серебряный полицейский значок.

— Это у вас значок помощника шерифа? — спросил Хал и повернулся к попечителю школы: — А ваш где?

— Я свой получу после выборов, — ухмыльнулся Джек.

— А ваш, судья?

— Я мировой судья, мой мальчик, — ответил Сайлес с достоинством.

Заметив на правом боку у попечителя школы какой-то подозрительный бугор. Хал потянулся пощупать его, но попечитель инстинктивно прикрылся ладонью.

— А ваш где? — спросил Хал почтмейстера.

— Под стойкой.

— А ваш, судья?

— Мой — в ящике.

У Хала перехватило дух.

— Охо-хо! Прямо как в крепости!

Он с трудом сохранял на лице радужную улыбку, в то время как в душе испытывал совсем иные чувства, понимая, что все это — далеко не забава. Он терял свою милую детскую восторженную беззаботность, с которой затеял эту двойную игру в Северной Долине!


6

На третий день после начала политической карьеры Хала было решено, что рабочие, намеренные выдвинуть требование о контролере у весов, соберутся в доме у некоей миссис Дэйвид. Когда Майк Сикориа поднялся в этот вечер из шахты, Хал отвел его в сторону и сообщил о назначенном собрании. Услыхав это, старый словак просиял от восторга.

— Ты это серьезно? — закричал он, тряся своего подручного за плечи.

— Ну да, хотите войти в комиссию, которая пойдет разговаривать с управляющим?

— Pluha biedna! — выругался Майк на своем родном языке. — Вот дьявол, опять никак мне укладывать свой сундучок!

Хал почувствовал угрызения совести. Так что же: впутывать старика в это дело или нет?

— А вы думаете, вам придется убраться из Северной Долины? — спросил он.

— Боюсь, как бы не из штата! А как бы, чего доброго, не из Америки!

И Хал понял, что теперь если он и захочет, то не сумеет остановить старика. Тот был так взбудоражен, что почти ничего не ел за ужином, и Хал уже не отступал от него ни на шаг, боясь, что он выболтает кому-нибудь про собрание.

Было решено, что люди, приглашенные к миссис Дэйвид, будут приходить поодиночке разными дорогами. Хал явился одним из первых и с улицы заметил, что шторы на окнах спущены, а огонь в лампах прикручен. Он вошел с черного хода, где стоял на страже хозяин дома — Большой Джек. У себя на родине Джек был членом «Южно-Уэльской федерации». Проверив личность Хала, он, не говоря больше ни слова, пропустил его в дом.

Там уже находился Майк — он пришел первым. Миссис Дэйвид, маленькая черноглазая очень говорливая, суетилась, наводя порядок в комнате: она была так взволнована, что не могла усидеть на месте. Она и ее муж покинули свой родной Уэльс с год назад, захватив оттуда все свадебные подарки: картины, безделушки, белье. Такого уютного домика Хал еще здесь не видел ни у кого, но миссис Дэйвид сознательно рисковала всем этим, ибо она кипела возмущением по поводу того, что ее муж вынужден был отречься от профсоюза ради работы в Америке.

Следующим явился итальянец Роветта, а за ним — старик Джон Эдстром. Так как в доме не хватало стульев, миссис Дэйвид приставила к стенам несколько ящиков и накрыла их материей. Хал заметил, что все занимали места на ящиках, оставляя стулья для тех, кто придет позже. Входя в комнату, каждый здоровался с присутствующими, и затем снова воцарялась тишина.

Когда появилась Мэри Берк. Хал догадался по ее лицу и поведению, что она снова впала в привычный пессимизм, и на миг почувствовал даже раздражение. Сам он ощущал огромный подъем, и ему хотелось, чтобы остальные разделяли его тоже, особенно Мэри! Как все люди, мало изведавшие горя, Хал не терпел «вечных страдальцев». Бесспорно, у Мэри есть причины для мрачного настроения, но ведь она сама считает нужным извиняться за свое «нытье»! Ей известно, что он ждет ее помощи — бодрящего слова людям, а вместо этого она уселась в углу и наблюдает это необыкновенное собрание с таким видом, точно хочет сказать: «Я — муравей, и я останусь со всеми; но я не буду притворяться, что хоть сколько-нибудь надеюсь на успех!»

Роза и Джерри пожелали обязательно прийти тоже, хотя Хал уговаривал их воздержаться. После них пришел болгарин Вресмак; затем поляки — Кловоский и Замировский. Хал никак не мог запомнить их фамилии, но поляки не были за это в обиде. Они добродушно ухмылялись, слыша, как Хал бормочет, стараясь заучить их фамилии, и не стали подражать, когда он, наконец, отчаявшись, решил называть их просто Тони и Пит. Это были смиренные люди, привыкшие всю жизнь к подчинению. Хал переводил взгляд с одной согбенной фигуры на другую, всматривался в их изможденные тяжелым трудом лица, казавшиеся еще мрачнее, еще печальнее в тусклом свете комнаты, и думал, удержит ли их в рядах борцов лишь сила жестоких притеснений, которая заставила их сейчас протестовать.

Один из участников собрания, не поняв инструкций, явился с парадного хода и постучал. Хал заметил, как при этом все вздрогнули, а некоторые в тревоге вскочили с мест. Снова на него повеяло духом романов о революционной борьбе в России. Но он еще раз сказал себе, что эти люди, собравшиеся здесь тайком как преступники, имеют очень скромную цель — потребовать того, что является их правом и что гарантирует им закон!

Последним пришел австриец-шахтер во фамилии Хузар, с которым был связан Олсен. Пора было начинать собрание, и все смущенно переглядывались. Среди них мало кто участвовал когда-нибудь в тайных собраниях, и никто не знал, что при этом нужно делать. Олсен, который, естественно, мог их возглавить, преднамеренно отстранился от этого дела — пускай сами добиваются рабочего контроля!

— Ну, говорите кто-нибудь! — сказала, наконец, миссис Дэйвид, но так как молчание продолжалось, она посмотрела на Хала. — Вы будете рабочим контролером, так вы и говорите первым!

— Я самый молодой, здесь, — возразил, улыбаясь. Хал. — Пусть начинают люди постарше!

Но никто, кроме него, не улыбнулся.

— Говори ты! — крикнул ему старый Майк, и только тогда Хал поднялся. Позднее он еще много раз попадал в такое положение: как американцу, да к тому же образованному, ему поручали ведущую роли.

— Насколько я понимаю, — заговорил Хал, — вам нужен свой контролер в весовой. Мне сказали, что он должен получать три доллара в день, но у нас здесь лишь семеро шахтеров, и с них столько не соберешь. Так вот, я согласен взять эту работу, и пусть мне каждый из вас платит по двадцать пять центов в день. Это получится на круг доллар семьдесят пять центов — меньше, чем я получаю сейчас как подручный. А если мы позднее наберем тридцать человек, тогда вы все будете мне платить по десять центов, и у меня получится три доллара. Устраивает вас мое предложение?

— Конечно! — сказал Майк, и все поддержали его — кто словами, кто кивком.

— Отлично. Теперь дальше. Нет такого человека на этой шахте, который бы не знал, что шахтеров надувают в отношении веса. Честная запись обойдется Компании в несколько сот долларов в день, поэтому только дурак может подумать, что администрация согласится на это без борьбы. Мы должны твердо решить, что будем действовать сплоченно.

— Будем обязательно! — закричал Майк.

— Не позволят они нам никакого контролера, — раздался пессимистический возглас Джерри.

— Конечно, нет, если мы не будем за это драться! — ответил ему Хал, а Майк хлопнул себя по колену и добавил:

— Надо драться! И тогда у вас будет контролер!

— Правильно! — крикнул Большой Джек. Но его маленькой жене не понравилось, как реагируют присутствующие, и она дала Халу первым наглядный урок обращения с разноязычной массой.

— С ними надо поговорить и заставить их понять! — сказала она и стала по очереди обращаться к каждому, тыча в него пальцем: — Вот вы и вы! Вресжак, вы, и Кловоский, вы, и Зам… как вас, вот вы, другой поляк! Мы хотим иметь своего контролера у весов. Хотим, чтобы записывали правильно выработку. Будем тогда получать полностью свои деньги. Понятно?

— Да, да!

— Выбирайте людей идти к управляющему. Требуем контролера. Понятно? Должны добиться контролера! Только не отступать и не бояться!

— Нет, мы не боимся!

Кловоский, немного понимавший по-английски, начал быстро объяснять это Замировскому, и тот радостно закивал годовой, заклеенной пластырем на том самом месте, где Джефф Коттон ударил его рукояткой револьвера. Несмотря на свое увечье, он не отстанет от других и готов поспорить с управляющим!

Тут возник новый вопрос: кому разговаривать с управляющим?

— Придется вам, — сказала миссис Дэйвид Халу.

— Но ведь мне обещано это место. Значит, не я должен вести переговоры.

— Никто другой этого не сумеет сделать, — заявила она.

— Должен быть обязательно американец! — сказал Майк.

Хал не соглашался. Если он возьмет на себя разговор с управляющим, это будет выглядеть так, словно будущий контролер — сам инициатор всего и хлопочет, чтобы обеспечить себе теплое местечко.

Поднялся спор — одни были за, другие — против, пока, наконец, не вмешался Джон Эдстром:

— Включите меня в делегацию.

— Вас? — удивился Хал. — Но вас же выгонят! Что будет тогда с вашей женой?

— Моя жена, вероятно, умрет нынче ночью, — просто ответил Эдстром.

Он сидел, плотно сжав губы и глядя прямо перед собой. После короткой паузы он снова заговорил;

— Не нынче, так завтра, сказал врач. А после этого мне уже все безразлично. Придется только поехать в Педро, похоронить ее. А я если останусь жить, то для меня уже ничего роли не играет. Уж лучше я сделаю что-нибудь полезное для вас. Всю жизнь я был шахтером. Мистер Картрайт это знает, и это может оказать кое-какое влияние. Пойдем втроем: Джо Смит, Майк и я, попробуем поговорить с ним, а вы все ждите — и не бросайте работы, пока вас не выгонят.


9

После того как договорились о составе делегации. Хал рассказал собранию, что Алек Стоун пытался завербовать его в шпионы. «Пусть знают!» — подумал он. Ведь Олсен предупреждал, что начальство может использовать это против него.

— Они могут наговорить вам, что я предатель, — сказал Хал. — А вы ведь должны мне доверять!

— Мы и так доверяем! — горячо воскликнул Майк; остальные доброжелательно закивали.

— Вот и хорошо, — закончил Хал. — В одном можете быть твердо уверены: если я попаду в весовую, то вам будут записывать вес в точности.

— Правильно, правильно! — крикнул Большой Джек на свой английский манер. По комнате пробежал одобрительный шепот. Громко говорить боялись, но все дали ясно понять Халу, что только этого им и надо.

Хал сел и принялся разбинтовывать руку.

— Думаю, что это больше не понадобится, — и он рассказал, почему носил повязку.

— Что? И ты посмел меня так одурачить? — вскричал Майк.

Он схватил его за кисть и, убедившись, что никакой опухоли нет, принялся так трясти руку, что едва не вывихнул ее в самом деле. При этом он хохотал до слез и приговаривал:

— Ах ты подлец этакий!

Тем временем Кловоский по-польски пересказывал всю историю Замировскому, а Джерри Минетти давал пояснения Вресмаку на том английском жаргоне, который служит свою службу среди шахтеров. Здесь, в Северной Долине, Хал еще не слыхал такого искреннего смеха, как тот, что звучал сейчас в этой комнате.

Но заговорщикам нельзя долго веселиться. Деловой разговор был возобновлен. Порешили, что делегация отправится к управляющему завтра после работы. Потом слово взял Джон Эдстром, предложивший разработать план действий на случай, если администрация прибегнет к насилию.

— Неужели вы допускаете такую возможность? — спросил кто-то.

— Еще бы! — воскликнул Майк Сикориа. — Однажды в «Сидар-маунтен» мы пошли к начальнику насчет вентиляции. И как, вы думаете, он встретил рабочих? Дал раз кулаком по носу, потом три раза по заду и выгнал всех вон.

— Что ж, — сказал Хал, — если и нас такое ждет, надо нам подготовиться!

— Что ты сделаешь? — спросил Джерри.

Хал вспомнил, что он здесь главный.

— Если он мне даст по носу, — заявил он, — я ему дам сдачи. Вот и все!

Услыхав это, люди зааплодировали. Вот это настоящий разговор! Хал упивался своей ролью вождя. Но внезапно его самоуверенность поколебалась: ему тоже вроде как дали по носу — в другом только смысле. Из темного угла раздался женский голос — тихий и зловещий:

— И вас ухлопают за все ваши труды!

Хал глянул на Мэри Берк и увидел ее всегда оживленное лицо, сейчас раскрасневшееся и сердитое.

— Что вы хотите сказать? По-вашему, лучше, чтобы мы повернулись и дали тёку?

— Это во всяком случае умнее, чем лезть под пули. Ведь он может выхватить пистолет. Что вы тогда сделаете?

— Неужели он осмелится угрожать оружием нам — делегатам рабочих?

Но тут вмешался старый Майк:

— А почему бы нет? Как в Бареле… Да разве я вам не рассказывал, как у меня крали уголь? Я говорю весовщику: «Кто-то ворует мои вагонетки, а он — хвать пистолет и кричит: «Пошел к чертовой матери, старый козел, не то я тебя пулями изрешечу!»

Среди своих университетских товарищей Хал часто проповедовал теорию, что есть только один правильный способ обращения с грабителем. Если он нападет, надо ему сказать: «Валяй, приятель, бери что хочешь. Здесь нет ни одной вещи, радо которой стоит пожертвовать жизнью». Что такое ценность вещей по сравнению с человеческой жизнью? И вот сейчас представился случай на практике применить эту разумную теорию. Но Хал даже не вспомнил про нее. Он рвался в бой, как будто весь смысл жизни был в этой тонне угля.

— Но что нам делать? — спросил он. — Ведь отступать нельзя…

Но, задавая этот вопрос. Хал уже сознавал, что прав не он, а Мэри. Баловень судьбы, он не привык встречать препятствий на своем пути — вот чем объясняется его подход к этому делу. Мэри от природы наделена не менее горячим темпераментом, но сейчас именно она требует от него выдержки. Уже второй раз за этот вечер она задевает его самолюбие. Но он не сердится — напротив, он восхищен! Он всегда знал, что у нее есть голова на плечах и что она будет неоценимой помощницей. И его восхищение этой девушкой увеличивается, когда он слушает речь Эдстрома: «Ни одного поступка, который может повредить делу «большого союза». Надо заранее договориться, что делегаты не окажут физического сопротивления, даже если на них нападут».

Это вызвало яростные возражения.

— Мы будем драться! — запротестовал Майк Сикориа и вдруг вскрикнул во весь голос, словно ему уже перебили нос: — Вы требуете, чтобы я это стерпел?

— Если вы дадите сдачи, — сказал Эдстром, — нам же будет хуже. Компания заявит, что зачинщиками были мы, и всю вину свалит на нас. Мы можем опираться только на свою моральную силу. Надо это твердо помнить.

Они поспорили еще немного и пришли к решению: каждый постарается сдерживаться — по мере сил, конечно. Все обменялись рукопожатиями и поклялись держаться твердо и не отступать. А когда собрание объявили закрытым и люди, крадучись, поодиночке ныряли в темноту, это уже были спокойные и осторожные заговорщики.


10

Халу плохо спалось в эту ночь. Под громкий храп восьми соседей он лежал, перебирая в уме все возможные варианты завтрашних событий. Перспективы были отнюдь не веселые: он видел себя то с разбитым носом, то вымазанным дегтем и вывалянным в перьях. Между прочим, на память пришла его теория об отношении к грабителям. «Всеобщая Топливная компания» была грабителем гигантских, чудовищных размеров. Пора, пожалуй, крикнуть этому грабителю: «Бери что хочешь!» Но Хал вместо этого думал о муравьях Эдстрома, силясь понять, какая сила заставляет их держаться вместе.

Настало утро, и Хал ушел в горы. Стоит только побродить там, как снова обретаешь мужество. А когда солнце скрылось за вершинами, Хал спустился в долину и встретился возле шахтоуправления с Майком Сикориа и Эдстромом.

Они поздоровались, и Эдстром сообщил, что днем скончалась его жена. В Северной Долине нет гробовщика, но он попросил одну приятельницу, чтобы покойницу отвезла в Педро она. Таким образом, он освободился и может идти к Картрайту. Хал положил руку на плечо старика, но не стал утешать его. Он видел, что Эдстром мужественно переносит горе и готов выполнить своя долг.

— Пошли! — сказал старик, и все трое направились в контору. Пока один из служащих ходил с докладом в кабинет начальника, они стояли, неловко переминаясь с ноги на ногу, и мяли в руках кепки, как полагается людям «из низов».

Наконец в дверях появился мистер Картрайт — маленький, худощавый человек, преисполненный сознанием своей власти.

— В чем дело? — спросил он.

— Прошу прощения, сэр, — заговорил Эдстром, — мы бы хотели с вами поговорить. Мы пришли к выводу, что нам необходим контролер в весовой.

— Что-о? — Вопрос управляющего прозвучал как выстрел.

— Мы бы хотели иметь контролера в весовой. Молчание длилось несколько секунд, потом Картрайт сказал:

— Пройдите сюда! — Делегаты гуськом вошли в кабинет, и он закрыл дверь. — Ну, что вы придумали?

Эдстром повторил все сначала.

— Чего это вам вдруг втемяшилось?

— Это не вдруг, сэр. Мы считаем, что нам будет лучше.

— По-вашему, вам не записывают полного веса?

— Видите ли, сэр… Кое-кто из шахтеров… В общем, мы считаем, нам бы лучше иметь своего контролера. Мы готовы оплачивать его труд.

— Кого же вы наметили в контролеры?

— Джо Смита — вот этого.

Хал сделал над собой усилие, чтобы выдержать устремленный на него взгляд.

— Ах, вот кого! — промолвил Картрайт и затем прибавил: — Так вы, оказывается, веселились неспроста.

Сейчас Халу было не до веселья, но он в этом не признался. Опять наступила пауза.

— Зачем вам, собственно, выбрасывать свои деньги? — снова заговорил управляющий и начал приводить разные доводы в доказательство полной нелепости их затеи — ничего они, мол, этим путем не выиграют. Нынешняя система действует уже много лет, и никто еще до этих пор не жаловался. Неужели кто-нибудь мог подумать, что такая крупная, солидная фирма, как «ВТК», позволит себе унизиться до того, чтобы обсчитывать шахтеров на несколько тонн угля! Так он красноречиво распространялся еще минут пять.

— Мистер Картрайт, — сказал Эдстром, когда управляющий смолк, — вы знаете, что я всю свою жизнь проработал на шахтах, и почти все время в этом районе. Я отвечаю за свои слова, когда говорю, что на всех шахтах царит общее недовольство. Рабочие считают, что им сплошь и рядом недоплачивают. Вы говорите, что не было жалоб. Но вы же понимаете причину…

— Нет, не понимаю. Какая причина?

— Что ж, — деликатно сказал Эдстром, — быть может, вы не догадываетесь, но так или иначе, мы решили поставить своего контролера.

Ясно было, что управляющий захвачен врасплох и не успел еще обдумать свою линию поведения.

— Я думаю, вы сами понимаете, — сказал он, наконец, — насколько неприятно нам, администрации, слышать, что наши рабочие подозревают нас в обмане.

— Мы не говорим, что Компании что-нибудь известно об этом, мистер Картрайт. Возможно, кое-кто тайком наживается за наш счет, и ни вы лично, ни Компания об этом не знаете. Контролер от рабочих нужен, чтобы оградить и наши интересы и ваши.

— Благодарю, — сухо бросил управляющий, и по тону его чувствовалось, что он с трудом сдерживается. — Хорошо. Раз уж вы уперлись в одно, говорить нам больше не о чем. О моем решении вы будете оповещены.

Это означало, что аудиенция кончена. Майк Сикориа покорно шагнул к дверям. Но Эдстром был из тех муравьев, которые не поворачивают назад. Увидев это, Майк поспешно вернулся «в строй», словно надеясь, что его слабость останется незамеченной.

— Вы нас извините, мистер Картрайт, — сказал Эдстром, — но нам нужно получить ваш ответ сейчас же, чтобы уже с утра контролер мог приступить к работе.

— К чему такая спешка?

— Нет никаких оснований откладывать, сэр. Мы выбрали человека, и мы готовы платить ему.

— Кто именно из рабочих готов платить ему? Не вы ли двое?

— Я не уполномочен называть имена остальных, сэр.

— Ого! Оказывается, тайное общество!

— Отчасти да, сэр.

— Сильно сказано! — зловещим тоном сказал управляющий. — И вас нисколько не беспокоит, что об этом скажет Компания?

— Мистер Картрайт, мы не понимаем, почему Компания может возражать. Нам надо просто договориться с вами, как это осуществить.

— Для вас это просто, а для меня нет! — резко возразил управляющий, но тотчас снова взял себя в руки: — Поймите, Компания ни в коем случае не станет препятствовать рабочим, если они желают проверять цифры своей выработки. Компания всегда стремится к справедливости. Но такое дело нельзя провести в одну минуту. Вы будете оповещены о моем решении…

Это был еще один намек, что разговор окончен, и снова Майк двинулся к дверям, а за ним уже и Эдстром. Но на сей раз третий муравей бросился в ров.

— Все-таки скажите точнее, мистер Картрайт, когда контролер сможет приступить к работе? — спросил Хал.

Управляющий метнул на него сердитый взгляд. Ему понадобилось огромное усилие воли, чтобы сдержать свой гнев.

— Я сейчас не могу ответить на этот вопрос. Я дам вам знать, когда сочту это для себя удобным. Все. До свидания.

С этими словами Картрайт распахнул перед ними дверь, и его жест был равносилен приказу. Но Хал не отступил.

— Мистер Картрайт, — сказал он, — ведь, кажется, нет закона, который запрещал бы рабочим иметь своего контролера, правда?

По взгляду управляющего было ясно, что он отлично знает текст закона. Хал принял этот взгляд за ответ и продолжал:

— Меня выдвинула группа рабочих на пост контролера, и эта группа должным образом оповестила администрацию. Следовательно, мистер Картрайт, отныне я — контролер, и мне только остается приступить к выполнению своих обязанностей.

Не дожидаясь ответа управляющего. Хал направился к двери, сопровождаемый двумя другими делегатами, которые выглядели сейчас довольно растерянно.


11

Накануне на собрании решили в целях пропаганды всячески распространять весть о том, что рабочие требуют своего контролера. Поэтому, когда трое делегатов вышли из конторы, на улице их окружила целая толпа. Рабочие забросали их вопросами; и каждый, кому удавалось поговорить с ними, мгновенно становился центром группы людей, жаждавших информации. Хал выбрался из толпы и пошел к себе в пансион. Поужинав, он отправился бродить по поселку и везде рассказывал людям о решении поставить контролера в весовой, не забывая каждый раз подчеркнуть, что это — законное право шахтеров. В этом походе Хала все время сопровождали с одной стороны — Майк, а с другой — Эдстром, так как Том Олсен приказал ни на минуту не покидать его. Очевидно, начальство отдало такое же распоряжение, ибо, когда Хал вышел из дому, в первых рядах толпы оказался Джек Предович, продавец из магазина. Он следовал за Халом по пятам, куда бы тот ни шел, и несомненно брал на заметку всех, кто с ним разговаривал.

Стали думать, где провести ночь. Старый Майк волновался, видя в действиях шпиона признак того, что на них готовится ночное нападение из-за угла. Он рассказывал об ужасных происшествиях подобного рода. Ведь для Компании проще простого именно так покончить с этим вопросом! Уже потом состряпают какую-нибудь басню; и народ поверит, что эти трое были убиты в пьяной драке, вернее всего из-за женщины. Последний вариант особенно смущал Хала: он думал о своих домашних. Нет, он не должен сегодня ночевать в поселке! Но, с другой стороны, он не может покинуть территорию Северной Долины, ибо если он выйдет за ворота, то рискует, что его не впустят обратно.

Но тут у него блеснула мысль: а что, если забраться на вершину каньона? Горная часть поселка ничем не ограждена — там только глушь да скалы, даже дороги никакой нет.

— Но где мы будем спать? — в страхе спросил старый Майк.

— На земле, — ответил ему Хал.

— Pluha biedna! Чтоб мне кости разъела ночная сырость!

— А вы думаете, что у вас в доме не бывает ночной сырости? — рассмеялся Хал.

— Конечно, нет! Я наглухо закрываю ставни, и кости у меня в тепле!

— Ладно уж, рискните разок! Это, право, лучше, чем получить нож в спину.

— Но этот самый Предович полезет за нами небось и туда!

I — Да, но он же один, а один он нам не страшен. Если же он пойдет за подмогой, то потом уж не отыщет нас а темноте.

Эдстром, чьи познания в анатомии были не так примитивны, как у Майка, поддержал предложение Хала. Все трое взяли с собой одеяла и полезли вверх по каньону. Ночь была тихая, звездная. Сначала шпион следовал за ними, но потом шаги его замолкли, и, пройдя еще некоторое расстояние, беглецы решили, что здесь им обеспечена полная безопасность до утра. Как охотнику Халу неоднократно приходилось ночевать под открытым небом, но впервые в жизни он почувствовал себя дичью.

На рассвете они поднялись, отряхнули росу с одеял и смахнули ее с ресниц. Хал был молод и наслаждался прелестью утра, но бедный Майк Сикориа кряхтел и жаловался:

— Суставы как деревянные! Старость! Видно, теперь я уж навеки погубил свое здоровье!

Однако он приободрился, когда Эдстром напомнил о кофе, и все трое двинулись вниз, в поселок, чтобы позавтракать в своем пансионе.

Приближался критический момент — Хал останется один: Эдстром уедет хоронить жену, а Майк Сикориа не может не пойти на работу. Если он позволит себе прогул, то даст управляющему повод выгнать его. Увы! — в законе о контролере не предусмотрены телохранители контролера!

Вчера в кабинете Картрайта Хал вспылил и вызывающе сообщил, что он намерен делать. И теперь, как только начался рабочий день, он явился в весовую.

— Мистер Питерс, — сказал он старшему весовщику, — я пришел как контролер от рабочих.

У старшего весовщика были большие черные усы, которые делали его похожим на Ницше. В искреннем изумлении он выпучил глаза на Хала.

— Что за черт?

— Группа шахтеров выбрала меня своим контролером у весов, — деловым тоном пояснил Хал, — когда пригонят сюда их вагонетки, я проверю вес.

— Убирайтесь-ка подальше, молодой человек, — сказал Питерс столь же деловым тоном.

Тогда будущий контролер вышел, присел на ступеньки и принялся ждать. Кругом было довольно много народу, и Хал подумал, что в таком месте с ним ничего не может случиться. Кое-кто из работавших там людей улыбался и подмигивал ему, а некоторые даже ухитрялись шепнуть ему ободряющее словечко. Так просидел Хал все утро, как сидит в знак протеста у въезда во дворец мандарина оскорбленный китаец. Это было скучное занятие, но он был уверен, что у него окажется больше терпения, чем у администрации.


12

Часов в десять к Халу подошел Бад Адамс — младший брат мирового судьи и помощник Джеффа Коттона. Это был коренастый краснолицый мужчина, знаменитый своей страстью к кулачным расправам. Увидев его, Хал из предосторожности встал.

— Эй, ты! — сказал Бад. — Тебе там пришла телеграмма. Она в конторе.

— Мне? Телеграмма?

— Ты ведь Джо Смит? Верно?

— Да.

— Ну так и есть, значит тебе.

На миг Хал призадумался — нет, никто не мог телеграфировать ему на имя Джо Смита Это хитрость, чтобы выманить его отсюда.

— А что там сказано, в этой телеграмме? — спросил он.

— Почем я знаю? — сказал Бад.

— Откуда она?

— Понятия не имею.

— Что ж, — сказал Хал, — принесите ее сюда!

Бад даже рот раскрыл от изумления. Это уже не бунт, а целая революция!

— Какой я тебе, к черту, рассыльный? — гневно спросил он.

— Разве Компания не доставляет телеграмм? — вежливо осведомился Хал. Бад стоял, с трудом превозмогая привычный порыв, а Хал напряженно следил за ним. Но, очевидно, тот, кто направил сюда этого посланца, дал ему точные инструкции, как себя вести; поэтому он сдержал бешенство, повернулся и зашагал прочь.

Хал не покидал своего поста. Он принес с собой завтрак и уже собирался съесть его в полном одиночестве, так как понимал, какому риску подвергнется любой, дружелюбно настроенный человек, который осмелится подойти к нему. Но тут, к великому удивлению Хала, появился Иогансен и присел с ним рядом. Затем возле них оказались молодой рабочий мексиканец и шахтер грек. Революция ширилась.

Ясно, что Компания этого не потерпит! И Хал не ошибся, потому что в середине дня на пороге появился старший весовщик и поманил его пальцем:

— Идите сюда!

Хал вошел. Весовая находилась в открытом проходном помещении; с одной стороны дверь из нее вела в контору.

— Сюда! — показал на дверь весовщик. Но Хал, не доходя до двери, остановился.

— Нет, мистер Питерс, контролер должен находиться при весах.

— Но я хочу с вами поговорить!

— Мне вас и отсюда слышно, сэр! — Хал стоял на виду у рабочих. Он знал, что в этом — его единственное спасение.

Весовщик ушел в контору, и очень скоро Хал понял, что было там для него уготовано, потому что дверь открылась, и оттуда вышел Алек Стоун.

С минуту мастер стоял неподвижно, вперив взор о своего «политического агента»; затем шагнул поближе.

— Ты, парень, слишком усердствуешь, — тихо сказал он. — Это в мои планы не входило.

— Ваши планы здесь ни при чем, мистер Стоун!

Мастер подошел еще ближе.

— Чего ты, парень, добиваешься? Что ты надеешься получить?

— Опыт, — ответил Хал, глядя ему прямо в глаза.

— Вообразил, малый, что ты умнее всех! Но все-таки подумай, против какой силы ты полез! Знай, что ничего ты этим не добьешься! Запомни раз и навсегда: ты этим ничего не добьешься! Лучше иди-ка сюда и давай поговорим!

Молчание.

— Хочешь, Смит, я тебе расскажу, что будет дальше? Такие пожары иногда у нас вспыхивают, но мы их быстро тушим. Мы знаем, как их тушить, и у нас есть огнетушители. Пройдет неделька-другая, и все забудется, а ты останешься на бобах… Разве ты сам не понимаешь?

Хал стоял по-прежнему молча, и Стоун заговорил теперь шепотом:

— Я понимаю твое положение. Только кивни, и все будет хорошо. Ты скажешь рабочим, что проверял весовщика и все в порядке. Это их удовлетворит, а мы с тобой договоримся попозже.

— Мистер Стоун, — сказал Хал многозначительно и веско, — если я не ошибаюсь, вы хотите подкупить меня?

Но тут начальник потерял самообладание. Похабно выругавшись, он сунул свой огромный кулак Халу под нос.

А Хал даже не отдернул головы — из-за кулака на Стоуна смотрели в упор два сердитых карих глаза.

— Мистер Стоун, советую вам учесть, что я взялся за это дело совершенно всерьез, и вряд ли вам сойдет с рук, если вы решитесь прибегнуть к насилию.

Еще с минуту начальник сердито смотрел на Хала. Но, очевидно, ему, как и Баду Адамсу, был дан точный наказ о поведении. Он круто повернулся и ушел в контору.

Хал повременил немного, пока не убедился, что вполне владеет собой, и лишь тогда направился к весам. И тут он вдруг впервые почувствовал неловкость: ведь он совершенно незнаком с устройством угольных весов!

Но ему не дали времени на изучение этого дела: перед ним снова вырос старший весовщик.

— Вон отсюда! — скомандовал он.

— Но ведь вы же сами пригласили меня сюда, — кротко ответил Хал.

— Ну и что ж I А теперь я приглашаю тебя обратно на улицу!

Таким образом, обиженный китаец снова занял свое место у въезда во дворец мандарина.


13

Как только вечерний гудок возвестил об окончания работы. Майк Сикориа поспешил в весовую узнать, что слышно у Хала. Майк сиял от восторга, потому что несколько рабочих заявили ему, что желают включиться а борьбу за контролера. Старик не знал, кому приписать этот успех: себе ли и своей пропаганде, или славному американцу — своему подручному; гордился он во всяком случае и тем и другим. Он передал Халу записку, которую кто-то сунул ему в руку, и Хал узнал почерк Тома Олсена. Организатор сообщал, что в поселке только и разговору, что о контролере; в смысле пропаганды это можно считать большим успехом, какие бы дальнейшие шаги ни предприняли хозяева. В заключение он советовал Халу, чтобы с ним ночевало побольше рабочих: надо запастись свидетелями на случай, если Компания задумала какой-нибудь новый трюк. Записка кончалась словами: «И будьте осторожны с новыми людьми, — двое или трое из них наверняка окажутся шпионами».

Хал и Майк обсудили вопрос о предстоящей ночевке. Ни тому, ни другому не хотелось вторично спать под открытым небом: словаку — потому что он боялся за свои старые кости, а Халу — потому что он видел, что его сопровождают уже не один, а несколько шпионов. За столом у Ремницкого Хал спросил кое-кого из шахтеров, изъявивших желание принять участие в начатой кампании, не согласятся ли они провести с ним ночь у Эдстрома. Это было проверкой их боевого духа, но ни один не подвел: захватив одеяла, все направились, куда им было сказано. Хал зажег лампу и провел там импровизированный митинг по поводу рабочего контроля у весов, то и дело ловя себя на мысли: кто же из присутствующих все-таки шпион?

Среди новых лиц оказался поляк по фамилии Войцеховский. Выговорить это было еще труднее, чем Замировский, и в конце концов Хал отказался от попыток называть поляков их настоящими фамилиями. «Войце» — низкорослый человечек, с грустным, изможденным лицом, объяснил, что он здесь потому, что ему тошно от этого вечного грабительства; он согласен платить свою долю за контролера, а если выгонят, ну и ладно, черт с ними, уедет в другое место! Сделав это заявление, он завернулся в одеяло на полу и захрапел. Шпион так вести бы себя, пожалуй, не стал.

Другой новичок был итальянец Фаренчена — мрачный, чернобровый мужчина, с виду — типичный злодей из мелодрамы. Он сидел у стены и что-то выкрикивал гортанным голосом, вызывая у Хала самые серьезные подозрения. Понять его английский язык было нелегко, но Хал все-таки с большим усилием уловил нить рассказа: он, оказывается, влюблен в одну «фанчиуллу»[11], а та морочит его. Теперь он уже почти осознал, что она легкомысленная кокетка и не стоит любви. Поэтому ему плевать, если его погонят из Северной Долины. «Буду бороться не за «фанчиуллу», буду бороться за контролера!» — закончил он со стоном.

Третьим, кого Хал видел в первый раз, был говорливый молодой грек, который подсел к нему сегодня на крыльце весовой во время завтрака и назвал свою фамилию: Апостоликос. Сейчас он завел с Халом оживленную беседу, распинаясь по поводу того, как он увлечен этой борьбой за контролера. Ему хотелось все знать: и какие у них дальнейшие планы, и какие шансы на успех, и кто инициатор этого движения, и кто из рабочих его поддерживает. Ответы Хала приняли форму краткой проповеди классовой солидарности. Всякий раз, когда этот парень пытался выкачать из него какие-нибудь сведения, Хал заново объяснял ему, насколько важно для шахтеров нынешнее выступление и почему рабочие должны поддерживать друг друга и идти на жертвы во имя общего дела. После получасовой беседы на столь отвлеченные темы Апостоликос махнул рукой и пересел к Майку. А Хал тем временем подмигнул старику, и тот, сообразив в чем дело, заговорил о «стукачах», с которыми так здорово умеют расправляться честные рабочие! Вскоре это тоже надоело греку, и он улегся на полу, а Хал, пододвинувшись к Майку, шепнул ему на ухо, что этого Апостоликоса, вероятно, зовут Иудой.


14

Старый Майк моментально заснул, но Хал, который уже несколько дней не работал, лежал с открытыми глазами, охваченный тревожными мыслями. Пролежав так часа два, он вдруг услыхал, что в комнате кто-то шевелится. На столе тускло горела лампочка, и сквозь опущенные ресницы Хал разглядел, что один из рабочих поднялся и сидит на полу. Сначала он не разобрал, кто это, но потом узнал грека.

Хал лежал, не двигаясь, и наблюдал украдкой, как парень присел на корточки и, опершись о пол ладонями, прислушался; потом встал и шагнул к нему, осторожно переступая через спящих.

Хал старательно изображал спящего, а это не очень легко, когда над тобой склоняется человек и каждую секунд у можно ожидать, что тебя полоснут ножом. «Будь что будет», — решил он. Через какой-то промежуток времени, показавшийся вечностью, он почувствовал, что чужая рука осторожно шарит по его телу и, наконец, нащупала карман.

«Собирается обыскивать!» — подумал Хал, ожидая, что грек полезет и в другие карманы. Ожидание становилось невыносимым, но тот снова выпрямился и пошел назад на свое место. Через минуту он уже улегся, и в лачуге воцарилась тишина.

Хал потрогал свой карман и сунул в него руку: пачка бумажек! «Деньги! — мгновенно догадался он. — Провокация!»

Сразу стало смешно, и мысли его вдруг обратились к далекому прошлому, к годам детства. Дома на чердаке стоял старый сундук, набитый отцовскими книгами. Хал словно увидел их перед собой — вот они в растрепанных коричневых переплетах, с грубо размалеванными картинками: «Рассказы об удачниках и смельчаках» Горэйшио Алджера; «Бесстрашные», «Жить или умереть?» и тому подобное. С каким трепетом читал он роман о деревенском подростке, попавшем в город и встретившем там бандита, который ограбил хозяина и подсунул в карман маленькому герою ключ от кассы. Очевидно, кое-кто из «Всеобщей Топливной компании» тоже начитался Горэйшио Алджера!

Хал сознавал, что надо как можно скорее избавиться от этих денег. Первым желанием было вернуть их «Иуде», но потом он решил сохранить их для Эдстрома, — тому они могут скоро понадобиться! Он подождал с полчаса, пока грек заснул, затем осторожно вырыл перочинным ножом небольшую ямку в земляном полу и закопал туда деньги. Покончив с этим, он прокрался на другое место, лег и принялся думать.


15

Дождутся ли они утра, или явятся теперь? Хал склонялся ко второму предположению и поэтому не очень удивился, когда часа через два услышал, как задергалась ручка наружной двери. Затем раздался треск, дверь распахнулась, и, напирая плечом, в комнату ввалился какой-то грузный человек.

Еще мгновенье — и все перемешалось. Люди с криком вскакивали на ноги, но некоторые все еще сидели на полу, ничего со сна не соображая. Комната ярко осветилась фонарем одного из пришельцев.

— Вот он! Сюда! — В говорившем Хал узнал Джеффа Коттона, начальника охраны. — Руки вверх! Тебе говорят, Джо Смит!

Хал подчинился, не дожидаясь, чтобы перед ним сверкнуло дуло пистолета.

Наступила тишина. Так как этот спектакль разыгрывался для всех присутствующих, надо было дать им время очнуться от сна и приспособиться к яркому свету. Хал тем часом стоял, подняв руки вверх. За фигурой человека, державшего фонарь, он разглядел лица начальника охраны, Бада Адамса, Алека Стоуна, Джека Предовича и двух-трех незнакомых ему мужчин.

— Слушайте, ребята, — сказал, наконец, Коттон, — вы из числа тех рабочих, которые добиваются контролера. И вы избрали вот его в контролеры. Именно его, правильно?

Ответа не последовало.

— Ну, так я вам сейчас покажу, что это за субъект. Он явился к мистеру Стоуну и предложил ему выдать вас всех.

— Ребята, это ложь! — спокойно сказал Хал.

Но начальник охраны стоял на своем:

— Он взял деньги у мистера Стоуна за свое предательство.

— Ложь! — спокойно повторил Хал.

— Эти деньги сейчас при нем! — крикнул Стоун.

Тогда и Хал в свою очередь закричал:

— Провокация, ребята! Не позволяйте им обманывать вас!

— Заткнись! — скомандовал Джефф Коттон и повернулся к шахтерам: — Сейчас я вам докажу; по-моему, деньги при нем. Джек, обыщи его.

Джек Предович приблизился к Халу.

— Следите за ними, ребята! — воскликнул Хал. — Они собираются сунуть мне что-то в карманы. Майк, не надо! — крикнул ой старику, видя, что тот гневно двинулся вперед. — Не связывайся!

— Джек, скинь пиджак! — приказал Коттон. — Засучи рукава! Покажи им свои руки!

Жестом фокусника Предович сбросил с себя пиджак, засучил рукава выше локтей и продемонстрировал зрителям руки, поворачивая их в разные стороны; затем, вытянув их перед собой, медленно шагнул в сторону Хала, как гипнотизер, приступающий к сеансу.

— Следите внимательно! — сказал Коттон. — Деньги при нем, я это знаю.

— Да, да… глядите в оба! — крикнул Хал. — Если денег нет, мне их сейчас подсунут!

— Руки не опускать, молодой человек! — приказал начальник охраны. — А вы подайтесь назад! — Последние слова относились к Майну Сикориа и другим свидетелям, которые проталкивались к Халу, выглядывая из-за спин стоящих впереди людей.

В тот момент дело обстояло весьма серьезно, но впоследствии Хал со смехом вспоминал нелепую фигуру Предовича, который обыскивал его карманы, держась, однако, на некотором расстоянии: пусть, мол, все видят, что деньги действительно найдены у Хала! Предович начал обыск с внутренних карманов, затем перешел к карманам сорочки. Чтобы создать эффектную развязку, нужно было замедлить развитие действия.

— Повернись! — скомандовал Коттон.

Хал повернулся, и еврей залез в карманы его брюк. Он вынимал из карманов одну вещь за другой — вот часы! вот гребешок! вот зеркало! вот носовой платок! Осмотрев по очереди каждую вещь, он показывал ее зрителям, а затем бросал на пол. С затаенным дыханием все следили, как он, вынув кошелек Хала, открыл его. Увы! — благодаря жадности шахтовладельцев там не нашлось ничего, кроме нескольких медяков. Предович открыл кошелек и швырнул его на пол.

— Подождите, обыск еще не окончен! — закричал главный церемониймейстер. — Эти деньги у него, наверное, где-то запрятяны! Джек, а в пиджаке ты уже смотрел?

— Нет еще.

— А ну-ка, ищи там, да живее! — крикнул Коттон, и все с любопытством вытянули шеи, а Предович, опустившись на одно колено, сунул руку сначала в правый карман пиджака Хала, затем в левый.

Но когда он кончил шарить по карманам, у него был такой растерянный вид, что Хал едва не прыснул со смеху.

— Их там нету! — заявил Предович.

— Как так — нету? — возмутился Коттон, и оба уставились друг на друга. — Боже! Он успел их куда-то сплавить!

— Ребята, денег они у меня не нашли и не найдут! — объявил Хал. — Это все клевета и провокация!

— Он их спрятал! — надрывался начальник охраны. — Джек, ищи получше!

Предович снова приступил к обыску, теперь уже торопливо, без лишних церемоний. Ему уже было не до зрителей, раз совершенно зря пропала такая уйма денег. Он заставил Хала снять пиджак и подпорол подкладку, расстегнул на нем брюки и пошарил под ними рукой, потом даже засунул пальцы в башмаки. Но обнаружить деньги так и не удалось. Сыщики застыли в полном недоумении.

— Он взял у мистера Стоуна двадцать пять долларов, чтобы предать вас! — заявил Коттон. — Но ему удалось куда-то их сплавить.

— Ребята, — воскликнул Хал, — они прислали сюда шпиона, чтобы подсунуть мне деньги! — С этими словами он в упор поглядел на Апостоликоса и заметил, что тот вздрогнул и попятился.

— Это он! Он — стукач! — закричал Майк. — Ручаюсь, что деньги у него! — И старик рванулся к греку.

В этот миг начальник охраны сообразил, что пора кончать представление.

— Хватит! Надоело! — раздраженно сказал он. — Забирайте этого парня!

С быстротой молнии двое из его молодцов схватили Хала за руки, а третий за воротник. Не успели шахтеры опомниться, как Хала уже выволокли за дверь.

Следующие четверть часа оказались тяжелым испытанием для кандидата в контролеры. В темноте на улице начальник охраны, а также Алек Стоун смогли дать волю своему бешенству. Всю дорогу они осыпали Хала бранью, тузили его и подгоняли ударами в спину. А человек, который держал Хала, так скрутил ему руку, что тот от боли вскрикнул.

— Посмей только пикнуть! — было сказано ему среди новых потоков ругательств. Они быстро провели его по темной безлюдной улице к зданию поселковой охраны, а там — по лестнице в комнату, служившую в Северной Долине местом заточения. Хал был рад, когда они, наконец, оставили его одного, оглушительно захлопнув за собой железную дверь.


16

Все это было грубо, по-дурацки состряпано, но Хал понимал, что здесь был расчет на умственный кругозор тех, для кого эта инсценировка предназначалась. Не спаси его случайная бессонница, они обнаружили бы у него в кармане деньги и наутро раззвонили бы по всему поселку, что он предатель. Близкие друзья — члены комитета, конечно, не могли поверить такой клевете, но остальные рабочие клюнули бы на эту удочку, и делу Тома Олсена, ради которого тот приехал в Северную Долину, был бы нанесен серьезный ущерб. Через всю последующую свою деятельность Хал пронес живое воспоминание об этих событиях, они послужили для него символом многих явлений. Теми же приемами, какими предприниматели пытались опорочить Хала в глазах его приверженцев, чтобы лишить его влияния, они хотели ошельмовать и рабочее движение в целом, для того, чтобы сбить с толку общественное мнение Америки.

Итак, Хал попал в тюрьму. Он подошел к окошку и дернул решетку, но она не поддалась. Ощупью передвигаясь в потемках, он исследовал камеру, которая оказалась стальной клеткой, приспособленной из обыкновенной комнаты. В одном углу стояла скамья, а напротив — другая, несколько пошире, с тюфяком. Хал кое-что читал о тюрьмах, и этого было вполне достаточно, чтобы держаться подальше от тюфяка. Он присел на голую скамью и задумался.

Неоспорим тот факт, что существует особая психология, порождаемая тюремным заточением, как существует особая психология, порождаемая перенапряжением мускулов тела и рук, когда приходится грузить каменный уголь в забое высотой в пять футов; как может быть и третья — совершенно особая — психология, свойственная людям, живущим праздной жизнью за счет шахтерского труда. В тюрьме человеку прежде всего начинает казаться, что он животное; животная природа его существа берет верх над всеми чувствами; им овладевают ненависть и животный страх, и, чтобы не поддаться их власти, необходимо волевое, концентрированное напряжение всех умственных способностей. Мыслящий человек, сидя в тюрьме, посвящает много времени размышлениям: дни там тянутся медленно, а ночи еще медленнее — времени хватает обо всем подумать.

Скамья была жесткая, и с каждой минутой она казалась жестче, и как Хал ни пристраивался, удобнее ему не становилось. Он встал и походил из угла в угол, затем прилег и, снова встав, принялся мерить шагами камеру. И все это время он размышлял, и все это время в нем крепла тюремная психология.

Первой мыслью было: что ждет его сейчас, что они собираются с ним сделать? Наиболее вероятно, что его выгонят и на этом поставят точку; впрочем, удовлетворятся ли они таком мерой? Ведь они в бешенстве за то, что он их перехитрил! Хал что-то смутно слышал про «третью степень» — эту чистоамериканскую систему «допроса с пристрастием», но никогда ему и в голову не приходило, что она может быть применена к нему самому. Да, все кажется совсем иным при таком взгляде на действительность!

Хал заявил Тому Олсену, что не станет бороться за профсоюз на шахте, но обещает посвятить себя борьбе за контролера, а Олсен рассмеялся с довольным видом, как бы говоря: это, мол, одно и то же! Да, пожалуй. Олсен был прав, ибо Хал вдруг заметил, что тревожные мысли о стремлении профсоюзов к господству и о тирании профсоюзных делегатов больше уже не омрачают его сознания. Наоборот: теперь он желал, чтобы рабочие Северной Долины объединялись в профсоюз и тиранствовали изо всех сил! Подобного рода перемены (хотя Хал об этом и не подозревал) пережили до него и другие реформаторы, многие из которых начинали свою деятельность мягкосердечными поборниками справедливости в связи с каким-нибудь малозначительным случаем, а затем под влиянием тюремной психологии превращались в пламенных и стойких революционеров. «Свободной мысли вечная Душа, — говорит Байрон, — всего светлее ты в тюрьме, Свобода». И дальше поэт продолжает: «Там лучшие сердца всего народа тебя хранят, одной тобой дыша».

В Северной Долине, кажется, было так, как в Шильоне. Светало, Хал стоял у окошка камеры. Он слышал звук сирены и видел шахтеров, спешащих на работу. Согбенные трудом, с бескровными лицами от труда под землей, они семенили в рассветной полумгле, как стадо павианов. Хал махал им рукой, и многие останавливались, вглядывались и приветственно махали ему в ответ. Хал понял, что каждый из этих людей думает об его аресте и о причине ареста. Таким образом, им тоже передавалась тюремная психология. Может, кто-нибудь из них еще не доверяет профессиональным союзам или сомневается, что необходимо иметь свою организацию в Северной Долине?.. Что ж, теперь недоверие и сомнение неизбежно рассеются как дым!

Одно только казалось Халу непонятным: почему хозяева оставили его здесь, на виду у рабочие, хотя имели полную возможность посадить в автомобиль и еще до рассвета увезти в Педро? Потому ли, что они относятся с презрением к своим рабам и рассчитывают, что вид арестанта в окне камеры вызовет не гнев, а только страх? А вдруг они действительно понимают своих рабочих лучше, чем этот без году неделя контролер? Хал вспомнил Мэри Берк с ее пессимистическим отношением к рабочим, и сердце его сжалось от тревоги. Но таково влияние тюремном психологии, что всем своим существом Хал восстал против этой тревоги. Он почувствовал прилив ненависти к шахтовладельцам за их цинизм; он сжал кулаки и стиснул челюсти; проучить как следует хозяев и доказать им, что рабочие не рабы, а люди, — вот чего сильнее всего захотелось ему в эту минуту!


17

Часов около десяти Хал услышал шаги в коридоре, и какой-то незнакомый человек, сняв засовы с двери, внес в камеру кувшин с водой и жестяную миску, в которое лежал ломоть хлеба. Хал задержал его у входа:

— Простите! Минуточку!

Тот хмуро поглядел на него.

— Не знаете ли вы, сколько меня здесь собираются держать?

— Нет, не знаю.

— Если я должен сидеть под замком, — продолжал Хал, — я, несомненно, имею право знать, в чем меня обвиняют.

— Пошел ты ко всем чертям! — ответил человек и, хлопнув дверью, зашагал прочь по коридору.

Хал вернулся к окну и от нечего делать стал наблюдать прохожих. Внизу на улице собралась куча оборванных ребятишек, которые таращили на него глаза, улыбались и подавали ему знаки, пока кто-то не вышел из конторы и не погнал их прочь.

Время шло, и Хал, наконец, проголодался. Когда к хлебу ничего нет, он быстро надоедает, и вода не делает еду вкуснее; тем не менее Хал пожевал хлебца, запил его водой и пожалел, что принесли так мало.

Томительно тянулось время. К концу дня снова явился сторож и принес опять ломоть хлеба и кувшин с водой.

— Погодите! — попросил Хал, видя, что сторож уходит.

— Не о чем мне с вами разговаривать, — ответил тот.

— А вот хочу вам кое-что сказать… Я читал в одной книге, не помню только названия, — ее написал один врач, — что в белом хлебе не хватает многих веществ, которые необходимы для поддержания жизни.

— Да неужели? — проворчал тюремщик. — А к чему эта болтовня?

— К тому, — пояснил Хал, — что меня не устраивает обед из хлеба и воды!

— А что бы вас устраивало?

По тону можно было догадаться, что это — риторический вопрос, но Хал принял его всерьез:

— Ну, например, бифштекс с картофельным пюре…

Дверь камеры захлопнулась, и этот гулкой, протяжный звук заставил арестанта забыть мечты о вкусных кушаньях. Хал опять сидел на жесткой скамье, жевал сухой хлеб и думал свою тюремную думу.

Когда проревела вечерняя сирена, Хал снова занял позицию у окна, еще раз увидел своих друзей и перехватил их тайные ободряющие сигналы. Затем стемнело — начиналось еще одно ночное бдение.

Было поздно. Точно определить время Хал не мог, но все огни в поселке уже погасли. Сегодня не выпустят — это ясно: и Хал улегся на полу, положив руку под голову вместо подушки. Он уже начал дремать, как внезапно послышалось какое-то царапанье по железу решетки. Он вздрогнул и присел и тут же уловил другой звук: несомненно, шуршала бумага. Он подскочил к окну. При слабом свете звезд он увидел, что перед окном качается какой-то предмет. Он схватил его. Это был обыкновенный блокнот, какие употребляют стенографистки, привязанный к концу длинного шеста.

Хал стал всматриваться, но никого не разглядел. Тогда он подергал за шест, чтобы подать сигнал, и услышал шепот. Роветта!

— Здравствуй! Слушай! Распишись сто раз в этой тетрадке! Я вернусь! Понял?

Приказ был довольно странный, но, понимая, что сейчас не время заниматься расспросами, Хал ответил:

— Хорошо! — Он оборвал шпагат и раскрыл блокнот. К нему был привязан карандаш с отточенным концом, обмотанным тряпочкой.

Шест исчез. Хал сел на скамейку и начал писать по три-четыре раза на каждой странице: «Джо Смит». «Джо Смит». Даже в темноте писать «Джо Смит» — дело немудреное, поэтому пока рука выводила буквы, мозг был целиком занят разгадкой тайны. Ясно, что товарищам понадобился автограф не для того, чтобы раздавать его на память! Вероятно, под этим кроется что-то более существенное. Очевидно, надо отразить какой-то новый выпад хозяев. Отгадка, не замедлила найтись: когда провалился план подсунуть ему деньги, они состряпали подложное письмо, якобы написанное кандидатом в контролеры, и теперь демонстрируют его рабочим. А друзьям Хала нужна его настоящая подпись, чтобы разоблачить этот подлог.

Хал писал быстро и свободно, со смелыми росчерками. Наверняка Алек Стоун не так представлял себе каракули рабочего парнишки! Карандаш летал по бумаге, страница за страницей заполнялись подписью: «Джо Смит»; уже каждого забойщика обеспечил он своим автографом, и большинство подручных тоже; но тут он услыхал на улице свист и мигом подбежал к окну.

— Кидай! — раздался шепот, и Хал кинул. Он видел, как мелькнула тень, потом снова все затихло. Он еще постоял немного, прислушиваясь, не разбудил ли он тюремщика; затем улегся на скамью и погрузился в свои тюремные думы.


18

Опять утро, и опять сирена, и опять Хал у окна. Он замечает, что некоторые шахтеры, идущие на работу, держат в руках узкие полоски бумаги и, проходя под его окном, открыто размахивают ими. Вот идет старый Майк Сикориа с целой пачкой таких полосок в руках, раздавая их направо и налево. Его, конечно, предупредили, чтобы он действовал украдкой, но он чересчур взвинчен событиями. Он прыгает и носится, как ягненок, и на глазах у всей толпы машет Халу этими бумажками.

И Майк Сикориа был наказан за свое легкомыслие. Хал увидел, как из-за угла появился коренастый мужчина и подошел вплотную к старому словаку. Это был Бад Адамс из местной охраны. Огромные руки были сжаты в кулаки все тело напружинилось для удара. Майк увидел его и остолбенел. Сутулые плечи труженика поникли, руки повисли как плети, и драгоценная пачка бумажек, выпав из дрогнувших пальцев, разлетелась по земле. Майк смотрел на Бада, как зачарованный кролик на удава, даже не пытаясь защититься.

Хал вцепился в брусья решетки, сгорая от желания броситься на защиту друга. Но ожидаемого удара не последовало. Охранник удовольствовался тем, что свирепо взглянул на старика и что-то ему приказал. Майк нагнулся и собрал свои бумажки. Это заняло довольно много времени, потому что он не мог или не хотел оторвать взгляд от охранника. Когда все было собрано, тот отдал какой-то еще приказ, и Майк вручил ему все бумажки, а сам торопливо попятился назад. Но Бад Адама двинулся за ним, подняв кулаки. Майк отступил еще на шаг, затем еще — и оба скрылись за углом. Рабочие, оказавшиеся свидетелями этой сцены, незаметно рассеялись во все стороны, и Хал так и не узнал, чем эта история кончилась.

Часа через два в камере снова появился тюремщик — на сей раз без хлеба и воды. Он открыл дверь и приказал арестанту следовать за ним. Хал спустился по лестнице в кабинет Джеффа Коттона.

Начальник охраны сидел за письменным столом с сигарой в зубах. Он что-то писал и продолжал это занятие, пока тюремщик не вышел и не закрыл за собой двери. Тогда, повернувшись на своем вращающемся стуле, Джефф Коттон заложил ногу за ногу, откинулся на спинку и оглядел юного шахтера в грязном синем комбинезоне, растрепанного и побледневшего после двухдневного заключения. На аристократическом лице начальника мелькнула улыбка.

— Ну как, молодой человек, — осведомился он, — вам здесь весело, правда?

— Спасибо, ничего, — ответил Хал.

— Обставить нас хотели, а? Только скажите мне, что вы собираетесь выиграть на этом?

— Об этом меня уже спрашивал Алек Стоун, — сказал Хал. — Я не думаю, что имеет смысл объяснять все сначала. Сомневаюсь, чтобы вы верили больше, чем Стоун, в альтруистические побуждения.

Начальник охраны вынул изо рта сигару и стряхнул пепел. Лицо его стало серьезным, теперь он пристально рассматривал Хала.

— Вы профсоюзный организатор? — спросил он, наконец.

— Нет.

— Вы образованный человек, не рабочий, — для меня это ясно. Кто вам платит?

— Я так и знал, что вы неспособны поверить в альтруизм!

Начальник охраны выпустил изо рта кольцо дыма.

— Просто хотели насолить Компании? Вы агитатор? От кого?

— Нет. Я шахтер, желающий стать контролером в весовой.

— Социалист?

— Это будет зависеть от дальнейшего разворота событий здесь.

— Ну вот, — сказал начальник охраны, — я вижу, вы юноша толковый. Поэтому я раскрою вам свои карты, чтобы вы могли все обдумать: не бывать вам контролером ни в Северной Долине, ни в других местах, так или иначе связанных со «Всеобщей Топливной компанией». И вам также не удастся насолить Компании, этого удовольствия вы тоже не получите. Мы даже не собираемся побоями загнать вас в гроб. Позавчера ночью у меня было такое поползновение. Но я передумал… чтобы не делать из вас мученика… Итак, мы решили вас не бить.

*— Откуда же появились синяки у меня на руке? — корректно осведомился Хал.

— Мы собираемся предложить вам такой выбор, — продолжал начальник охраны, не обратив ни малейшего внимания на сарказм Хала. — Либо вы подпишете показания, что получили у Алека Стоуна двадцать пять долларов, а мы вам дадим расчет и поставим точку; либо мы сами докажем, что вы взяли эти деньги, — и тогда уже мы засадим вас в тюрьму на пять, а то и на десять лет. Ясно?

Когда Хал изъявил желание стать контролером, он допускал возможность, что его выгонят из Северной Долины и, к тому времени узнав все, что ему надо, он уедет отсюда. Но сейчас, под угрожающим взором Джеффа Коттона, он вдруг почувствовал, что не хочет уезжать. Нет, он останется в Северной Долине, пока полностью не разоблачит этого «гигантского разбойника» — «Всеобщую Топливную компанию»!

— Это серьезная угроза, мистер Коттон, — заметил он. — И часто вы прибегаете к таким мерам?

— Когда нужно, тогда и прибегаем!

— Это несколько неожиданная перспектива. Расскажите мне, пожалуйста, поподробнее, какое же обвинение мне предъявят?

— Точно не могу сказать — мы передадим дело нашим юристам. Может быть, они подведут вас под статью о конспирации, а может быть, о шантаже. Во всяком случае, подберут такое, за что полагается достаточно долгая отсидка.

— Но пока я еще на свободе, не будете ли вы любезны показать мне письмо, которое выдается за мое?

— Ах, вы уже успели узнать о письме! — удивленно поднял брови начальник охраны. Он взял со стола листок бумаги и подал его Халу. Тот прочел:

«Дарагой мистер Стоун, успокойтесь нащет кантралера. Дайте мне двадцать пять долларов, и все будет шито-крыто.

Предан, вам Джо Смит».

Ознакомившись с текстом. Хал рассмотрел бумагу и убедился, что враги взяли на себя труд не только сфабриковать подложное письмо, но также сфотографировали его, сделали клише и размножили. Несомненно, они широко распространили этот документ по поселку. И все это за несколько часов! Правильно говорил Олсен: здесь создана целая система, чтобы дурманить сознание людей.


19

С минуту Хал размышлял.

— Мистер Коттон, — сказал он, наконец, — я не делаю таких грубых ошибок, и почерк у меня все-таки получше.

Тонкие губы начальника охраны скривились в усмешке.

— Знаю, — сказал он, — я не поленился сравнить.

— У вас очень расторопные шпики!

— И не менее расторопные юристы, вы в этом скоро убедитесь, молодой человек!

— Без ловких юристов вам ничего не сделать, — сказал Хал. — Я, например, никак не пойму, как вы обойдете закон, по которому я являюсь контролером при весах, избранным на этот пост группой рабочих…

— Ах, вот на что вы рассчитываете! — усмехнулся Коттон. — Ну, об этом можете позабыть: никакой группы рабочих уже не существует.

— Ого! Уже успели избавиться от них?

— От зачинщиков, во всяком случае!

— Например?

— Ну, от старого козла Сикориа.

— Выслали его?

— Да.

— Я видел, как это началось. Куда же вы его отправили?

— А это пусть уж ваша разведка выясняет! — усмехнулся начальник охраны.

— От кого же вы еще избавились?

— Джон Эдстром уехал хоронить жену. Уже не первый раз эта старая тряпка причиняет нам неприятности своими проповедями. Но теперь будет конец. Ищите его теперь в Педро, где-нибудь в богадельне.

— Нет, не думаю, — быстро ответил Хал, и в голосе его послышалось торжество. — Ему не придется сразу проситься в богадельню. Ведь я только что послал ему двадцать пять долларов.

Начальник охраны нахмурился:

— Серьезно? — И после минутной паузы проговорил: — Значит, все-таки эти деньги были при вас! А я-то подумал, что их прикарманил этот вшивый грек.

— Нет. Подлец оказался честным. Но я тоже честен. Я знал, что Эдстрому много лет недоплачивают, значит уж кто-кто, а он имеет полное право на эти деньги!

Хал, конечно, присочинил это. Деньги по-прежнему были спрятаны в лачуге Эдстрома. Но он решил при случае передать их старику, а пока что навести Коттона на ложный след.

— Ловко придумали, молодой человек, — сказал начальник охраны. — Но вы скоро раскаетесь! Это только укрепляет мое решение засадить вас в такое местечко, откуда вы не сможете вредить нам.

— То есть в тюрьму? Вы понимаете, конечно, что для этого потребуется суд присяжных. Достанете вы таких присяжных, готовых плясать под вашу дудку?

— Я слышал, что вы интересовались политической обстановкой в графстве Педро. Что же вы не удостоили своим вниманием суд?

— Как видите, не успел.

Начальник охраны выпустил несколько колец табачного дыма.

— Видите ли, в нашем списке присяжных около трехсот человек, и мы всех их знаем наперечет. Вы предстанете перед судом с таким составом присяжных: старшина — Джек Предович, заседатели — трое наших конторщиков, два трактирщика Альфа Реймонда, да еще пятеро мексиканцев, которые не поймут ни слова, но за глоток виски согласятся всадить вам нож в спину. Прокурор в этом округе — политикан, он любит рабочих на словах, а нас — на деле. Судья Дентон из окружного суда — компаньон Ваглемена по юридической конторе, а Ваглемен — наш юрисконсульт. Понятно, что к чему?

— Да, — сказал Хал, — я уже слышал про «Империю Реймонда». Интересно познакомиться со всем этим в действии. Вы были весьма откровенны.

— Как же, — отозвался начальник охраны, — я хочу, чтобы вы ясно себе представляли ту силу, против которой вы восстали. Не мы начали эту борьбу, однако мы согласны прекратить ее без шума. Только просим вас исправить то зло, которое вы нам причинили.

— «Исправить зло» — это значит, я должен опозорить себя: сказать рабочим, что я предатель.

— Совершенно верно, — ответил начальник охраны.

— Чтобы обмозговать такое дело, мне надо, пожалуй, присесть, — сказал Хал и, усевшись на стул в самой непринужденной позе, вытянул ноги. — Там у вас наверху страшно жесткая скамейка, — пояснил он, насмешливо глядя на Джеффа Коттона.


20

Когда разговор возобновился, он принял новый и совершенно неожиданный оборот.

— Коттон, — заметил арестант, — я вижу, вы человек с образованием. В былые времена вы были, вероятно, одним из тех, кого принято называть джентльменом.

Кровь ударила в лицо-начальнику охраны.

— Подите к дьяволу! — сказал он.

— Я не собираюсь задавать вам никаких вопросов, — продолжал Хал. — Я вполне понимаю, что вам неприятно отвечать на них. Я лишь хочу отметить следующее: как бывший джентльмен, вы можете оценить некоторые стороны этого дела, недоступные пониманию такого сатрапа, как Стоун, или такого специалиста по рационализации труда, как Картрайт. Джентльмен всегда узнает джентльмена даже в шахтерской одежде, не так ли?

Хал сделал паузу, ожидая ответа. Начальник охраны тревожно посмотрел на него.

— Полагаю, что так.

— Отлично. Первым долгом разрешите вам заметить, что джентльмен никогда не закурит, не предложив своему собеседнику сигару.

Коттон снова взглянул на него. «Сейчас опять пошлет к черту», — подумал Хал, но вместо этого начальник охраны вынул из жилетного кармана сигару и протянул ее арестанту.

— Спасибо. Я не курю, — сказал Хал с достоинством. — Но я люблю, когда меня угощают.

Оба снова помолчали, присматриваясь друг к другу.

— Коттон, — заговорил арестант, — вы обрисовали сцену суда. Разрешите мне продолжить этот рассказ за вас. Итак, вы состряпали процесс, и ваши дрессированные присяжные уже сидят на своих местах, дрессированный судья — в своем кресле, и дрессированный прокурор шпарит свою речь. Вы уже готовы отправить свою жертву в тюрьму в назидание остальным вашим рабочим. Но предположите, что в самый разгар суда вы внезапно узнаете, что ваш подсудимый — такая персона, которую нельзя посадить в тюрьму.

— То есть как нельзя? — переспросил начальник охраны. В его тоне послышалась растерянность. — Объясните…

— Вам? Человеку такого ума? Разве вы не знаете, Коттон, что есть «неприкосновенные» лица?

Начальник охраны курил свою сигару.

— Да, в пределах этого графства есть такие. Но я думал, что знаю их всех наперечет.

— А не приходило ли вам в голову, что сколько-то таких людей есть и в пределах этого штата?

Наступило длительное молчание. Собеседники смотрели друг другу в глаза. И чем дольше Хал смотрел, тем явственнее читалось замешательство на лице начальника охраны.

— Подумайте, как будет неловко, — опять заговорил Хал. — Ваша драма уже разыгрывается на подмостках, как, например, позавчера, только на большей сцене и перед более важной публикой. И вот, наконец, denouement[12], и вы обнаруживаете, что вы не только не оправдались в глазах рабочих Северной Долины, но вынесли сами себе приговор перед лицом целого штата, доказали всему обществу, что вы нарушители закона; мало сказать — нарушители, ослы!

На этот раз начальник охраны так долго смотрел на Хала, что даже забыл про сигару, и она потухла. Хал в это время сидел в самой непринужденной позе и таинственно улыбался. Коттону вдруг показалось, что на глазах у него происходит превращение: шахтерский комбинезон исчез и вместо рабочей одежды на Хале очутилась фрачная пара.

— Что за чертовщина! Кто вы такой? — воскликнул Коттон.

— Вот, пожалуйста, — рассмеялся Хал, — вы хвастаетесь работой своих шпиков. Так поручите им это дело. Молодой человек двадцати одного года; рост — пять футов десять дюймов; вес — сто пятьдесят два фунта; глаза карие, волосы каштановые, волнистые; характер приветливый, любимец дам — по крайней мере так всегда пишут о нем в разделе светской хроники. Исчез в начале июня. Считается, что он охотится в Мексике на горных козлов. Как вам известно, Коттон, в нашем штате — высшее общество имеется только в одном городе; причем в счет идут всего двадцать пять — тридцать семейств. Для таких шпиков, как ваши, легче легкого все узнать!

Помолчали, пока Хал не заговорил снова:

— Ваш испуг свидетельствует о вашей сообразительности. Угольной компании повезло: хоть один из начальников охраны оказался бывшим джентльменом.

Бывший джентльмен снова вспыхнул.

— Ни черта не понимаю! — пробормотал он словно про себя. Затем, стараясь сохранить хладнокровие, сказал: — Вы морочите меня!

— Морочить друг друга, как вы изволили сказать, Коттон, — любимое занятие светской публики. В нашем кругу общение между людьми, особенно между молодежью, на добрую половину состоит именно в этом.

Начальник охраны внезапно поднялся со своего места.

— Я бы вас попросил удалиться наверх на несколько минут, если вы не возражаете.

Хал не мог удержаться от смеха.

— Возражаю, конечно, и очень серьезно. Тридцать шесть часов меня держали на хлебе и воде взаперти. Я хочу пройтись и подышать свежим воздухом.

— И все-таки мне придется отправить вас наверх, — извиняющимся тоном сказал Джефф Коттон.

— Другое дело, если вы прикажете, — тогда я пойду; но вы за это отвечаете. Вы меня заперли без прокурорской санкции, не предъявив никакого обвинения, не дав возможности посоветоваться с юристом. Если не ошибаюсь, вы за это подлежите уголовной ответственности, а Компания — ответственности по гражданскому кодексу. Вам, конечно, виднее, но я лишь хотел внести полную ясность в это дело. Вы меня спросили, не возражаю ли я против того, чтобы вернуться наверх, и я отвечаю: да, и очень серьезно!

Начальник охраны постоял несколько секунд, нервно покусывая кончик потухшей сигары. Потом подошел к двери и позвал:

— Эй, Гас! — Появился уже знакомый Халу сторож, и Коттон что-то шепнул ему, после чего тот ушел. — Я скаэал ему, чтобы он принес вам поесть. Можете располагаться здесь. Вас это устраивает?

— Как сказать… — ответил Хал, понимая, что перевес на его стороне. — Вы приглашаете меня как арестанта или как гостя?

— Бросьте вы это! — сказал начальник охраны.

— Но я должен знать свое правовое положение. Это будет иметь значение для моих адвокатов.

— Считайте себя моим гостем!

— Но когда гость поел, он может уйти, если пожелает!

— Насчет этого я вам скажу, когда вы кончите есть.

— Ну, так спешите все обдумать, — я ем очень быстро!

— А вы обещаете, что не уйдете до тех пор?

— Если уйду, — со смехом ответил Хал, — то только на свое рабочее место. Вы сможете найти меня у весов, Коттон!


21

Начальник охраны вышел, а через несколько минут явился сторож, неся еду, представлявшую разительный контраст с тем, что приносил раньше. На подносе были два яйца всмятку, масло, ветчина, картофельный салат, булочки и чашка кофе.

— Очень хорошо! — снисходительно заметил Хал. — Это даже лучше, чем бифштекс с картофельным пюре!

Не предлагая помочь, Хал наблюдал, как сторож освобождает перед ним место на столе для подноса. Затем он удалился, и Хал приступил к трапезе.

Хал уже доедал, когда начальник охраны вернулся и с озабоченным видом уселся на вращающийся стул. Дожевывая последние куски, Хал поглядывал на него и улыбался.

— Коттон, — сказал он, — вы знаете, что по манерам за столом судят о воспитании. Вы заметили, что я не сунул салфетку за ворот, как какой-нибудь Алек Стоун?

— Все понятно! — ответил Джефф Коттон.

Хал положил вилку и нож рядышком на тарелку.

— Ваш человек забыл принести чашку с водой, чтоб ополоснуть пальцы. Ладно, не беспокойтесь! Можете позвонить ему, пусть забирает поднос.

Начальник охраны воспользовался собственным голосом вместо звонка; на зов явился сторож.

— К несчастью, — сказал Хал, — когда ваши люди позавчера обыскивали меня, они выронили мой кошелек, и у меня нет мелочи дать на чай официанту.

«Официант» подарил Хала таким взглядом, словно собирался укусить его, но начальник ухмыльнулся.

— Ступай отсюда, Гас, и закрой за собой дверь! — приказал он.

Хал снова вытянул ноги и устроился поудобнее.

— Признаюсь, мне гораздо приятнее быть вашим гостем, чем арестантом.

Снова наступило молчание. Потом заговорил Коттон:

— Я беседовал с мистером Картрайтом. У меня нет возможности определить, что в ваших рассказах вранье, а что правда, но одно мне ясно: вы не шахтер. Может, вы из какой-то новой породы агитаторов, но провались я на этом месте, если мне когда-нибудь приходилось встречать хоть одного агитатора с манерами светского молодого человека. Готов поверить, что вы из богатого дома, но если так, зачем было затевать всю эту кутерьму? Никак не пойму!

— Скажите, Коттон, — спросил Хал, — вы когда-нибудь слышали такое выражение: ennui[13]?

— Да, но вы, пожалуй, слишком молоды для этой болезни.

— Предположим, что я наблюдал других в этом состоянии и решил испробовать иной образ жизни…

— Но если вы тот человек, за кого вы себя выдаете, почему вы не в университете?

— В университет я вернусь осенью, я на последнем курсе.

— Где вы учитесь?

— Все еще не верите? — улыбнулся Хал.

И с той бесшабашностью, какую можно наблюдать лунными ночами среди богатой молодежи в университетских городках, он вдруг запел:

Старый Уголь-король

понимал в шутках соль,

знал, что колледж построить пора!

Нас с тобой здесь, мой друг,

учат сотням наук.

Нам с тобой и ему — гип-ура!

— Это песня какого университета? — спросил Коттон.

А Хал продолжал петь:

С Энни-Лиззи вдвоем

погулять мы идем

под луной по речным берегам.

Под орехом густым

мы поем и свистим

эту песнь о тебе, Харриган!

— Ну теперь я знаю! — обрадованно сказал начальник охраны, когда концерт окончился. — А много еще там таких, как вы, в университете Харригана?

— Небольшая группа, но, чтобы поднять шум, нас хватит.

— И вам нравится вот этак проводить каникулы?

— Это не каникулы. Это — летняя практика по курсу практической социологии.

— Ах, так! — невольно улыбнулся начальник охраны.

— Весь прошлый год мы разрешали профессорам политической экономии пичкать нас теориями. Но мне все-таки казалось, что некоторые теории противоречат фактам. И я подумал: «Дай-ка я сам проверю!» Вы, вероятно, знаете, все эти крылатые словечки; индивидуализм, laissez faire[14], свобода заключать договора, право каждого человека работать на кого он хочет. А здесь вы ясно видите, к чему сводятся эти теории: начальник охраны с жестокой ухмылкой на лице и с пистолетом у пояс, готов нарушить любой закон, не успеет только губернатор его подписать.

Внезапно начальник охраны почувствовал, что ему надоела светская болтовня. Он вскочил со своего места, решив положить этому конец.

— Извините, молодой человек, давайте перейдем с вами к делу!


22

Коттон прошелся по комнате, потом шагнул к Халу и остановился. В том, как он стоял, засунув руки в карманы, было некоторое изящество, даже изысканность, совершенно неуместные при его профессии. «Красивый дьявол! — подумал Хал. — Хоть у него и рот злющий и физиономия истасканная!»

— Молодой человек, — начал Коттон, опять принимая благодушный вид, — я не знаю, кто вы, но вам пальца в рот не клади! Смелости у вас хоть отбавляй, и вы мне нравитесь. Поэтому и согласен прекратить дело и дать вам возможность закончить университет.

Хал старался разгадать, что прячется за мнимым благодушием противника.

— Коттон, — сказал он, — вы мне поточнее объясните ваше предложение. Значит, мне не придется говорить, что я взял эти деньги?

— Нет. Мы вас избавим от этого.

— И вы не упечете меня в тюрьму?

— Нет. Я и не собирался. Я просто хотел вас припугнуть. Единственное, о чем я вас прошу, — уезжайте отсюда, чтобы здешний народ поскорее все забыл.

— Но на что мне это нужно. Коттон? Если б я хотел удрать, я мог бы это сделать в любое время за последние два — два с половиной месяца.

— Да, разумеется, но положение изменилось. Если б не мое доброе отношение к вам…

— Бросьте эти сказки про доброе отношение! — воскликнул Хал. — Вам надо избавиться от меня, и вы не хотите скандала. Но ничего не выйдет — пусть вам это и не снится!

Пораженный начальник охраны уставился на Хала:

— Вы хотите сказать, что собираетесь здесь остаться?

— Вот именно!

— Молодой человек, хватит! Некогда мне тут с вами разводить антимонии. Мне безразлично, кто вы, и наплевать на ваши угрозы. Я начальник охраны Северной Долины, и мой долг — поддерживать здесь порядок. И я еще раз говорю вам: убирайтесь отсюда!

— Но поймите, Коттон, — сказал Хал, — Северная Долина зарегистрирована как город. У меня такое же право ходить по здешним улицам, как и у вас!

— Я не собираюсь тратить время на пустые споры. Я посажу вас в машину и отвезу в Педро.

— А что, если я пойду к районному прокурору и потребую, чтобы он возбудил против вас уголовное дело?

— Да он засмеется вам в лицо!

— А если я пойду к губернатору?

— Ну, этот просто расхохочется!

— Ладно, Коттон, возможно, вы знаете, что делаете. Но мне интересно, очень интересно — действительно ли вы так уверенно себя чувствуете? Вам никогда не приходило в голову, что кому-нибудь из высшего начальства может не понравится ваша крутая и своевольная политика?

— Высшее начальство? Кого вы имеете в виду?

— Прокурора и губернатора вы презираете. Но в этом штате есть один человек, к которому у вас несомненно должно быть уважение. Это Питер Харриган.

— Питер Харриган? — переспросил Коттон и прыснул со смеху. — Да вы просто шутник!

Хал пристально и невозмутимо смотрел на него:

— Все-таки не ошибаетесь ли вы? Неужели он одобрит все, что вы делаете?

— Еще как! Будьте уверены!

— И ваше обращение с рабочими тоже? И ваши махинации в весовой?

— Черт возьми, откуда же, вы думаете, у него берутся деньги содержать университет? — Пауза. Потом Коттон осведомился вызывающим тоном: — Узнали, наконец, что хотели?

— Да, — ответил Хал. — Конечно, я это и раньше подозревал, но других убедить было трудно. Ведь старый Харриган не похож на всех прочих волков с нашего Запада! Такой благочестивый святоша!

Начальник охраны мрачно усмехнулся:

— Пока существуют овцы, будут и волки в овечьей шкуре.

— Ваша точка зрения ясна, — сказал Хал. — А вы помогаете им пожирать ягнят?

— Если находятся такие дурни-ягнята, что их можно обмануть этой старой, плешивой шкурой, то они лучшего не заслуживают, пускай их жрут!

Хал изучал циничную физиономию собеседника.

— Коттон, — сказал он, наконец, — пастухи еще спят, но сторожевые псы уже подняли вой. Разве вы не слышите?

— Пока что-то нет!

— Лают, лают! И скоро разбудят пастухов! И спасут овец!

— Меня не интересует религия, — сказал Коттон со скучающим видом, — ни ваша, ни старого Харригана!

Тут Хал вскочил на ноги.

— А мое место, Коттон, со стадом. Я иду в весовую и буду там работать! — И с этими словами он направился к выходу.


23

Джефф Коттон рванулся за ним:

— Стойте!

Но Хал не остановился.

— Слушайте, молодой человек, — крикнул начальник охраны, — вы этим не шутите! — И он подскочил к двери, опередив пленника. Рука его потянулась к револьверу.

— Вытаскивайте оружие, Коттон! — сказал Хал, и начальник охраны послушался его приказа. — Теперь вот видите, я стою. Если в будущем я буду повиноваться вам, то только под наставленным дулом.

Выражение липа начальника охраны не предвещало ничего хорошего.

— Вы скоро убедитесь, что в этих местах от угрозы до выстрела один шаг.

— Я объяснил вам свою позицию, — ответил Хал. — Ваши распоряжения?

— Вернуться и сесть сюда на стул.

Хал подчинился приказу, а Коттон подошел к столу, снял телефонную трубку и вызвал седьмой номер.

— Это вы, Том? — спросил он в следующее мгновение. — Подайте сюда машину, быстро!

Он повесил трубку, и снова наступило молчание.

— Я еду в Педро? — спросил, наконец. Хал.

Ответа не последовало.

— Понимаю, — сказал Хал, — чаша вашего терпения переполнилась. Но вам, видимо, не приходит в голову, что вы у меня отняли все деньги вчера ночью. Кроме того, мне причитается плата за мою работу. Как насчет этих денег?

Начальник охраны снял трубку и вызвал другой номер:

— Алло, Симпсон? Говорит Коттон. Подсчитайте часы Джо Смита, подручного из шахты номер два, и пришлите сюда что ему следует. Проверьте также его счет в лавке. Поторопитесь — мы ждем. Он спешит уехать отсюда. — И он повесил трубку.

— Скажите, пожалуйста, — спросил Хал, — когда уезжал Майк Сикориа, вы так же любезно позаботились о расчете с ним?

Джефф Коттон не ответил:

— Разрешите внести предложение: когда вы узнаете, сколько мне причитается, оплатите мне часть этой суммы талонами. Пусть останутся у меня на память!

Коттон по-прежнему молчал.

— Вы ведь знаете, — продолжал издеваться Хал, — что существует закон, запрещающий выплачивать заработную плату талонами?

Начальник охраны вскипел:

— Мы не платим талонами!

— Как не платите? Платите! Вам это отлично известно!

— Мы даем талоны только в виде аванса, по просьбе рабочих.

— Закон предписывает вам выдавать заработную плату два раза в месяц, а вы этого не делаете. Вы платите раз в месяц, а если кто не может ждать получки, вы тому всучиваете эти бумажки.

— Ну и что ж! Вам-то какое дело, если люди довольны?

— А если кто недоволен, вы сажаете его на поезд и высылаете отсюда?

Начальник охраны сидел молча, нетерпеливо барабаня пальцами по столу.

— Коттон, — снова заговорил Хал, — я приехал сюда учиться, и мне бы очень хотелось, чтобы вы мне объяснили одну вещь — из области человеческой психологии. Когда человеку приходится поддерживать такие порядки, что он думает в душе обо всем этом?

— Простите, молодой человек, но вы становитесь невыносимым.

— Ничего не поделаешь, ведь у нас еще впереди поездка в автомобиле. Разве можно сидеть всю дорогу молча? — И Хал прибавил уже просительно: — Поверьте, я действительно хочу разобраться в этом! Кто знает, может вы переманите меня на свою сторону!

— Нет! — поспешно сказал Коттон. — Я этим заниматься не собираюсь.

— А почему?

— Потому что я не могу соперничать с вами в болтливости. Я уже раньше встречал вашу породу — агитаторов. Все вы на одно лицо: думаете, что мир управляется болтовней. Но это не так.

Хал уже давно понял, что словесная дуэль с начальником охраны ни к чему не приведет. Он всячески добивался своей цели: спорил, угрожал, немножко шантажировал и даже спел Коттону песенку! И все-таки тот собирается вышвырнуть его отсюда — никакие уговоры не помогут.

Хал поддерживал спор, чтобы скоротать время в ожидании машины, а также потому, что после пережитых унижений ему надо было дать выход своей злости. Но тут он внезапно прекратил спор. В мозгу завертелась фраза, брошенная Коттоном: «Вы думаете, что мир управляется болтовней». Эту фразу постоянно повторял брат Хала. Кроме того, начальник охраны сказал: «Ваша порода агитаторов». Уже несколько лет брат, чтобы уколоть его, твердил: «В конце концов ты превратишься в одного из этих агитаторов», а Хал с мальчишеским упрямством отвечал: «Ну и пусть!» А сейчас, здесь, какой-то охранник, совершенно чужой человек, отнюдь не в форме родственного замечания, а совершенно всерьез, даже не подумав извиниться, назвал его агитатором! Он почти повторил слова брата: «Вот этим вы, агитаторы, меня и бесите — приезжаете мутить народ».

Вот кем оказался Хал для «Всеобщей Топливной компании»! Он пришел сюда, собираясь быть только зрителем, глядеть с палубы парохода на бушующий океан социальных бедствий. И ведь так тщательно, с такой осторожностью обдумывал каждый свой шаг! И хотел-то всего-навсего стать контролером у весов — ничего больше! Он предупреждал Тома Олсена, что не собирается бороться за профсоюз. Он никогда не доверял профсоюзным агитаторам, да и любым агитаторам вообще — ведь это безответственные слепцы, возбуждающие, где бы ни появлялись, опаснейшие страсти! Правда, Хал научился ценить Тома Олсена, но это лишь частично рассеяло его предубеждение: ведь Олсен только один такой, и кто знает, каковы остальные?

Однако здесь не помогло его сочувствие предпринимателям, как не помогли заверения в том, что он принадлежит к высшему классу общества. Несмотря на его светские манеры, начальник охраны сказал: «Ваша порода агитаторов!» Из чего Коттон это заключил? Неужели он, Хал Уорнер, приобрел сходство с этими безответственными слепцами? Пора ему, значит, критически посмотреть на себя!

Неужели два месяца черной работы в недрах земли так сильно изменили его? Подобное предположение не могло не огорчить человека, который всегда считался любимцем дам. Он, человек, «поцеловавший камень в Бларни»[15], обвиняется в том, что его речь стала теперь похожей на речь агитатора! Начальник охраны назвал его болтуном. Конечно, он много говорит; но чего можно ожидать от человека, которого день и две ночи продержали в одиночке, предоставив возможность сколько угодно размышлять о своих обидах. Не это ли способ, формирующий настоящих агитаторов, — запереть человека в тюрьму, где он неспособен думать ни о чем, кроме своих обид?

Хал вспомнил свои тюремные мысли. В злобном ожесточении он был тогда не прочь, чтобы профсоюзы управляли Северной Долиной! Но ведь это влияние минуты; вроде того, что толкало его отвечать брату: «Ну и пусть!» Все это — плод тюремной психологии, часть летней практики по курсу социологии! Теперь он отказался от таких мыслей. Но, очевидно, все это отложило на нем более глубокий отпечаток, чем он думает, и даже изменило его внешний вид! Сделало его похожим на агитатора! Сделало его «слепым» и «безответственным»!

Да, конечно! Ведь невежество, грязь и болезни, мошенничество, гнет и уничтожение людей — физическое и психическое — все это отсутствует на угольных шахтах Америки, это лишь «галлюцинация безответственных людей»! Брат Хала и начальник охраны утверждают, что ничего этого нет! Весь мир утверждает, что ничего этого нет! Так неужели и брат, и начальник охраны, и все люди на свете — слепцы? Если начать рассказывать им про здешние условия жизни, они пожмут плечами и назовут тебя «мечтателем», «безумцем»; заявят, что у тебя «не все дома»; а то еще рассердятся, выругают тебя и скажут: «Ваша порода агитаторов»!


24

Начальник охраны Северной Долины был возбужден до такой степени, что не мог усидеть на месте. Сразу вспомнились все тревоги его беспокойной карьеры. Он начал расхаживать по комнате и изливать свою душу, не заботясь даже о том, слушает ли его Хал.

— Кругом все кишит этими паршивыми эмигрантами! Какой с ними может быть культурный разговор? Вечно норовят улизнуть от работы — навалят пустую породу в вагонетку, а потом жалуются, что другой кто-то виноват! Нахлестаться в кабаке до бесчувствия — вот что для них самое главное! Они и работают нечестно и борются нечестно: из-за угла, ножом в спину. А вы, агитаторы, — вы их так жалеете! Объясните, какого дьявола приезжать к нам в страну, если им здесь не нравится?

Эта постановка вопроса была уже знакома Халу. Но сейчас волей-неволей надо торчать тут в ожидании машины, — и раз уж он стал агитатором, он будет баламутить сколько возможно.

— Причина достаточно ясная, — сказал он. — Разве не правда, что «Всеобщая Топливная компания» содержит за границей вербовщиков, которые рассказывают людям чудеса про заработки, ожидающие их в Америке?

— А разве это не так? Ведь получают же они втрое больше, чем там у себя!

— Да, но что пользы? Есть другое обстоятельство, о котором «ВТК» умалчивает: стоимость жизни здесь пропорционально гораздо выше, чем заработная плата! Потом еще людям внушают мысль, что Америка — страна свободы. Они приезжают сюда в надежде на лучшую жизнь для себя и для своих детей. Но здесь их встречает начальник охраны, который так плохо знает географию, что ему кажется, будто Скалистые Горы не в Америке, а в царской России!

— Эти все разговорчики мне знакомы! — воскликнул начальник охраны. — Меня тоже учили махать американским флагом, когда я был ребенком. Но поймите: уголь нужно вырубать из земли, а это труднее, чем пустить фейерверк в День независимости. Какие-то священники придумали закон, что по воскресеньям нельзя работать. Спрашивается: какой результат? Все так напиваются за эти тридцать шесть свободных часов, что в понедельник не могут работать.

— Но, Коттон, это же легко изменить! Пусть Компания откажется сдавать помещения под кабаки!

— Полноте! Будто мы этого не пробовали? Тогда они уходят в Педро за водкой и приносят сюда, сколько могут дотащить — и в брюхе и в бутылках. Если мы и это запретим, то наши рабочие уйдут на другие шахты, где им не мешают тратить деньги, как их душе угодно. Нет, молодой человек, с таким скотом приходится быть погонщиком! И для этого нужна сильная, властная рука такого человека, как Питер Харриган. Чтобы добывать уголь, чтобы развивать промышленность, чтобы был прогресс…

— Как поется в нашей песенке! — засмеялся Хал, перебивая сентенцию Джеффа Коттона:

Старый Уголь-король

знает, в чем его роль:

индустрии колеса бегут

ради трубки его,

рада кубка его,

ради школы, построенной тут.

— Да, — проворчал начальник охраны, — вы, молодые умники, только и умеете сочинять стишки, пока вы катаетесь как сыр в масле на стариковы подачка. Но это не решает спора. Кто способен заменить его? Вы — студентики или, может, эти политиканы-демократы, которые лезут сюда с дурацкими разговорами о свободе и придумывают законы о труде для вшивых эмигрантов?

— Теперь я начинаю понимать! — сказал Хал. — Вы ненавидите наших законодателей, не верите в искренность их побуждений и поэтому отказываетесь выполнять законы. Почему вы мне сразу не сказали, что вы анархист?

— Кто анархист? — вскричал начальник охраны. — Я?

— Именно это и называется анархизмом, разве нет?

— Господи! Это переходит всякие границы! Вы являетесь сюда возбуждать рабочих, от имени профсоюза или еще кого, не знаю… Но вам известно, что, как только эти люди получат свободу, первой их мыслью будет взорвать шахты и сжечь здесь все до основания.

— Да неужели? — Голос Хала прозвучал удивленно.

— Разве вы не читали, что они наделали во время последней большой стачки? Этот размазня, ваш старый проповедник Джон Эдстром, мог бы вам рассказать! Он был среди зачинщиков.

— Нет, — сказал Хал, — вы не правы. У Эдстрома особая философия. Но другие, конечно, жгли. В этом я не сомневаюсь. Побывав здесь, я стал хорошо их понимать. Когда они поджигают здания, они думают: авось там внутри вы и Алек Стоун!

Начальник охраны не улыбнулся.

— Они стремятся уничтожать имущество, — продолжал Хал, — потому что ничего лучшего не могут придумать, чтобы наказать собственников за их тиранство и жадность. Но подумайте, Коттон, что произошло бы, если бы кто-нибудь внушил им новую мысль, сказал им: «Не уничтожайте собственность, лучше отберите все».

Начальник охраны уставился на Хала:

— Отобрать! Так вот какие у вас моральные принципы!

— Почестнее, чем были у Харригана, когда он начинал свою карьеру!

— О чем это вы говорите? — с показным возмущением спросил начальник охраны. — Он все покупал по рыночной цене.

— По рыночной цене он покупал только политических деятелей. Я знаю одну женщину в Уэстерн-Сити, состоявшую инспектором отдела школ в те годы, когда Харриган скупал у штата школьные земли, где уже был обнаружен уголь, что, кстати, было всем известно. Она мне рассказывала, что Харриган платил по три доллара за акр, хотя все знали, что настоящая цена не три доллара, а три тысячи.

— Подумаешь! — сказал Коттон. — Не вы купите политиканов, так в одно прекрасное утро проснетесь и узнаете, что их уже купил кто-то другой. У кого есть собственность, тот должен ее охранять!

— Коттон, — сказал Хал, — вы продаете Харригану свой труд и время, но хоть немножко мозга вы вправе сохранить за собой! Достаточно посмотреть на вашу месячную заработную плату, чтобы понять, что вы тоже наемный раб, чуть лучше устроенный, чем шахтеры, которых вы презираете!

— Я мог бы получать больше, — усмехнулся Коттон, — но я все это прикинул: у меня жизнь легче, чем у вашего брата — агитаторов. Я — хозяин положения и надеюсь остаться им навсегда.

— Знаете, Коттон, если так смотреть на жизнь, то не удивительно, почему вы время от времени напиваетесь пьяным. Собачья грызня за кость — никакой веры ни во что, никакой человечности! Не думайте, что я издеваюсь, — я говорю от чистого сердца. Я не так мал и не так глуп, чтобы не знать, какая идет грызня за кость. Но есть же в человеке что-то, отличающее его от собаки, по крайней мере надежда на лучшее! Подумайте о несчастных людях, которые трудятся в поте лица под землей, рискуя каждую минуту жизнью, чтобы снабжать нас с вами углем, чтобы нам было тепло, чтобы «индустрии колеса» крутились без остановки!


25

Больше Хал не успел произнести ни звука. В словах его как будто не было ничего особенного, но, вспоминая впоследствии, чем они были прерваны, Хал поражался роковому совпадению. Ибо, пока он болтал, сидя в кабинете, несчастные люди в недрах земли пережили одну из тех трагедий, которые одновременно являются романтикой и ужасом шахтерского дела. Кто-то из подростков, работавших в шахте вопреки закону о детском труде, не сумел справиться со своим делом. Он был тормозным, и обязанность его заключалась в том, чтобы, подкладывая палки под колеса груженых вагонеток, удерживать их на месте. Но это был щуплый мальчишка, а палку свою он сунул под колеса вагонетки на полном ходу. Сильным ударом его отбросило к стене, а вагонетка покатилась вниз по уклону. Пять или шесть шахтеров с опозданием кинулись ее догонять. Развивая большую скорость, она описала на закруглении дугу и, сорвавшись с рельсов, врезалась в деревянное крепление. Стойки рухнули, поднимая вихрь угольной пыли, накопившейся здесь за многие десятилетня. При этом сорвался электропровод и, коснувшись вагонетки, дал искру.

Итак, болтая с начальником охраны, Хал не только услыхал, но и почувствовал оглушительный грохот. Казалось, что воздух в комнате обернулся живым существом, и от его мощного толчка Хал упал плашмя на пол. Вдавленные внутрь стекла рассыпались по всей комнате градом мельчайших осколков, а с потолка посыпалась штукатурка.

Не совсем соображая, что происходит. Хал приподнялся и увидел Коттона тоже на полу; оба недавних собеседника с ужасом посмотрели друг на друга. И не успели они подняться, как над ними раздался мощный треск, и половина потолка обрушилась вниз, обнажив торчащий кусок балки. Все кругом грохотало от обвалов, как будто наступил конец света.

С трудом поднявшись на ноги, Хал и Коттон бросились к двери и распахнули ее как раз в тот момент, когда перед ними на тротуар рухнула еще одна балка. Они отпрянули назад.

— В погреб! — крикнул начальник охраны, устремляюсь к черному ходу.

Но как раз в это время грохот прекратился.

— Что случилось? — едва выговорил Хал.